собственным обликом, вновь оживляя настоящую, подлинную явь: пение петуха, лай собаки на дороге, шум проезжающей вдали машины. Как если бы красные облака были чем-то вроде крупных пятен туши, внутри которых дремали тысячи фантастических фигур, но стоило лишь присмотреться, позволить себе более глубокий взгляд, как сквозь облачный пар проступили бегущая мимо дома красивая дорога с высокими каштанами на обочинах, живая изгородь из кустов, посаженных несколько месяцев назад, — впрочем, плохо принявшихся, садовник должен еще потрудиться. Казалось, я что-то узнал; я вынужден оставить эту мысль, вернуться к божественному неведению [162] . В доме еще спят: стараясь не шуметь, поворачиваю ключ в двери, ведущей в сад, и выхожу наружу. Несколько красных бликов еще лежат на плитах террасы, зарастающих травой. Надо бы ее почистить — нет, пусть все остается как есть, выпавшее из времени. Толкаю калитку, отворяющуюся с тихим скрипом, иду по дороге. Передо мной — чудесная даль ранней весны, мягкие складки земли, которых коснулись целительные руки бесконечно нежных красок. Дойду до места, где дорога, горизонт и небо разом делают поворот: туз внезапно появляются другие деревья, но от них веет тем же покоем… Теперь я понимаю! Понимаю… и как же это просто, как ясно! Где витали мои мысли? Неужели я все еще, вплоть до самых последних мгновений, спал глубоким сном? Так и есть: и эти деревья вдали, не только каштаны, но, кое-где, каменные дубы и дубы обычные, и эти облака, утратившие красный цвет — чуть розовеют лишь две призрачные белые полосы, задержавшиеся на склоне холма, где, как говорят, можно видеть расставленные кругами камни, скорее всего надгробия, — и трава, приминаемая моими ногами, и жаворонок, что вспархивает, спугнутый шумом моих шагов, из-под изгороди, — да, все живое, курящееся над светлым сосудом, сложенным из различных природных форм, на краткое время перестало быть обычными сгустками материи, превратившись в знаки текста, каждый день предлагаемого нашей мысли — увы, без всякого результата — утренней зарей. Знаки, конечно, не простые. Бесчисленными кажутся различия, угадываемые в облике букв этого языка, который, умей мы его читать, позволил бы нам существовать по-настоящему, но в этот момент моим глазам открыты они все, все жирные и тонкие штрихи невидимого письма, и какое же блаженство, какой прекрасный смысл мирно дышат в словах, составленных этими буквами! Нет больше недавних формул, равенств, фантастических построений! Я понимаю, я разгадываю то, что мне