— Вы полагаете, жизнь человека ничего не стоит? — тут же подхватили с другого яруса.

— Вы хотите сказать, что личные переживания автора — пыль под ногами⁈

Стрелец физически ощущал, как волна разочарования пронеслась по залу. Но молодой человек, казалось, не заметил перемены в настроении университетских и упрямо продолжал:

— Именно под этим страшным прессом слово обретает такую упругость и такую звенящую честность, которую вы здесь, на вашем сытом и абсолютно свободном Западе, никогда не поймете, — Петровский повысил голос. — У вас можно писать все что угодно. Но цена вашему слову — грош, потому что оно ничем не оплачено. А у нас за метафору порой платят жизнью. И потому каждая строчка весит тонну.

На галерке раздались первые робкие аплодисменты, но уже через секунду в едином порыве встал весь зал. Номенклатурный Веремеев сидел с глуповатым видом, окончательно запутавшись: то ли парень только что похвалил советскую систему, то ли наоборот, разгромил ее в пух и прах.

Альбина тихонько толкнула мужа локтем в бок и прошептала:

— Вот ведь что такое настоящий мастер слова! Он же прямо сейчас назвал цензуру страшным прессом, который ломает человеческие судьбы. И ни один цензор не подкопается!

Немецкие зрители зашлись от восторга.

* * *

В художественной галерее было не протолкнуться. Накануне визита Брежнева посольство совершило еще один рискованный тактический маневр. Под эгидой Дней СССР, наряду с понятным партийному руководству искусством передвижников, немцам предложили экспозицию современных советских живописцев.

Отбор работ стал для консервативного Минкульта сущим кошмаром. Чиновники резонно опасались: полупризнанные мастера в любой момент могли оказаться под запретом, а отвечать за политическую близорукость пришлось бы им. «За такое раньше легко отправляли на стройки народного хозяйства, а тут такое… за границу, да еще под государственный визит!» — шептались за спиной у Истомина недоброжелатели. Но дипломаты твердо стояли на своем: «Без этой уступки вкусам западной интеллигенции нам их не взять». Так в Дортмунд попали полотна «сурового стиля».

Эта суета вокруг спорной выставки напомнила Стрельцу о первом и последнем советском президенте Михаиле Горбачеве. О его утопическом «социализме с человеческим лицом», о так и не случившемся «обновленном и открытом Союзе».

Альбина медленно двигалась вдоль длинного белого стенда, завороженно глядя на холсты. Фамилии авторов на немецком и русском языках будоражили воображение столичной интеллигентки. То, что в Москве чаще выставлялось на закрытых квартирниках под угрозой визита участкового, здесь, в Дортмунде, висело под софитами и охранялось немецкой полицией.