Доцент кафедры славистики Йохан Штоль взял микрофон.

— Господа, мы бесконечно уважаем достижения советской литературы, — его голос прозвучал несколько отстраненно. — Но у нас в ФРГ складывается впечатление, что ваш Союз писателей — это не творческое объединение, а своего рода… министерство… по надзору за мыслями. Скажите, возможна ли в СССР искренняя, честная литература без оглядки на цензуру? И как вы относитесь к тому, что ваши лучшие авторы вынуждены публиковаться на Западе в формате «тамиздата»?

В зале зашевелились. Накатившая было скука, сменилась оживлением. Номенклатурный романист мгновенно подобрался, лицо его покраснело, рука потянулась к микрофону. «Сейчас мы услышим лекцию о буржуазной провокации», — подумал Стрелец. Но, нет. Молодой поэт Петровский технично перехватил инициативу. Ребята Кузнецова встрепенулись.

— Вы задали очень важный вопрос, коллега, — заговорил лирик. Его голос с легкой хрипотцой мгновенно заворожил аудиторию. — Но вы совершаете классическую ошибку западного исследователя. Вы ищете баррикады там, где идет глубокая внутренняя работа. Цензура — это не изобретение советской власти. Это вечный, трагический барьер, с которым сталкивался и Пушкин, и Гоголь, и Толстой. Настоящая русская литература всегда рождалась в сопротивлении материала.

Стрельцу стало грустно. «Знали бы вы, дорогие интеллектуалы, — подумал он, — какая цензура ждет вас и ваших детей в следующем тысячелетии. Вся эта привлекательная на первый взгляд политкорректность, которая в своих радикальных проявлениях выродится в культуру отмены. На этом фоне советская цензура будет выглядеть детсадовским упражнением». От этой мысли он невольно рассмеялся.

— Костик, что с тобой? Ты не забыл, где находишься? — зашипела Альбина.

— Да так, анекдот вспомнил! — отшутился советник, мгновенно принимая серьезный вид.

— Нашел место! — фыркнула она и снова повернулась к сцене.

Тем временем Петровский продолжал:

— Когда архитектор строит, к примеру, арку, он использует тяжелые камни, — Петровский сделал короткую паузу, обведя взглядом притихшую аудиторию. — Чем сильнее эти камни давят друг на друга, тем крепче стоит свод. Наши партийные критики — это и есть то самое давление камней. Да, это больно. Да, это ломает судьбы.

В зале раздался резкий, возмущенный свист. Стрельцу показалось, что еще немного, и в оратора полетят если не гнилые помидоры, то тяжелые студенческие блокноты.

— Милая, похоже, надо спасать парня, — тихо сказал он жене.

— Что значит — больно⁈ — выкрикнули с места на ломаном русском.