Бритта Линднер стала иконой антикоммунистической пропаганды. О ней сняли документальный фильм и даже художественную картину. «А ты, оказывается, совсем не та, за кого себя выдаешь», — подумал Кузнецов. Он вызвал Дорохова.

— Лейтенант, к кому ходила эта дама? — Игорь Прокопьевич протянул подчиненному фото Бритты.

— Так она держит школу вокала, товарищ полковник. Распеваются там так, что в соседнем квартале слышно. Даже и не знаю, как остальные терпят… — докладывал подчиненный.

— Дорохов, посмотри внимательнее, ее лицо не кажется тебе знакомым? — Кузнецов начинал закипать.

— Да нет… А кто это? Товарищ полковник, я должен ее знать?

— И чему вас только теперь учат⁈ — по-стариковский возмутился резидент. — Это — Бритта Линднер.

Лейтенант Дорохов по-прежнему недоуменно смотрел на начальника. В его глазах не было и намека на узнавание.

— Дорохов, Дорохов, Бритта Линднер — звезда Берлинского мюзик-холла. Стоило бы знать. Тебе!

— Я тут все-таки не по музыкальной части, — попробовал оправдаться лейтенант.

— Так всемирную славу ей принесла вовсе не музыка…

— А что? — лейтенант уже понял, что опростоволосился. — Разрешите спросить, товарищ полковник?

— История ее побега через Стену.

В кабинете установилось молчание.

— Так это что же… выходит, это она? — Дорохова наконец осенило.

— Выходит, — мрачно подтвердил Кузнецов.

— То есть, немецкие товарищи мутят за нашей спиной, — лейтенант даже приподнялся со стула.

— Знаний у вас, товарищ Дорохов, пока маловато, но соображаете вы быстро, — скупо похвалил оперативника полковник. — Как часто она там бывает?

— Точно сказать не могу, мы ведь только начали наблюдение за объектом, — Дорохов обрадовался тому, что разговор перешел в привычное русло.

— Принимается, — Кузнецов пристально посмотрел на молодого офицера. — Постарайся побыстрее выяснить, когда я смогу ее навестить. Случайно!

— Так точно, товарищ полковник, — Дорохов вытянулся в струнку.

* * *

Бритта Линднер ненавидела себя с тех самых пор, когда увидела Курта лежащим на разделительной полосе с железным шипом в груди. Поспешному бегству предшествовали несколько тяжелых бесед с офицерами госбезопасности. Ее дорого мальчика, любимого брата — единственного из семьи, кто, кроме нее, уцелел в войну, — взяли на распространении самиздата. Выбор был прост: либо она соглашается на предложение штази, либо брата привлекают к ответственности. Лет на десять, если повезет.

В ее окружении не нашлось ни одного человека, способного дать дельный совет, — полагаться приходилось только на себя. А внутри поселился страх. Холодный, липкий, доводящий до настоящего удушья. Независимо от того, бодрствовала она или закрывала глаза, пытаясь уснуть, перед мысленным взором неизменно появлялась умирающая мать. Ей она, семилетняя девочка, когда-то в подвале разбомбленного берлинского особняка поклялась позаботиться о младшем брате.