Сменялись поколения, и с каждым новым что-то сначала неуловимо, а потом и все более заметно изменялось. Самки, родившиеся в этом мышином раю, отказывались вить гнезда и предпочитали уединение. Если потомство все же появлялось, его съедали взрослые. Самцы, прозванные экспериментатором «красивыми», отказывались от спаривания, не желали защищать самок и конфликтовать и все свободное время чистили шерстку. Часто мыши впадали в необъяснимую агрессию и беспричинно ранили своих собратьев, загоняя их в самые малопригодные для жизни участки.

Лишенные вызовов, на всем готовом, мыши словно теряли интерес к жизни.

Популяция начала неумолимо уменьшаться, и в конце концов спустя три года погибла последняя мышка.

Закончил рассказ Хаген, когда мы все снова заняли свои места за столом.

— У этого эксперимента было много критики и опровержений, — подвел он итог, сплетя пальцы и определив руки на стол. — Было и множество последователей, пытавшихся, зачастую успешно, повторить эксперимент. Результаты его не менялись вне зависимости от того, на ком его проводили: на мышах, на крысах, на обезьянах… или на людях, хоть и в несколько смоделированных условиях. Любое земное сообщество, лишенное вызовов, вымирает, причем, как правило, разрушает себя само.

— А почему эксперимент получил такое название? — спросил я. — Почему «Вселенная-25»?

— Потому что это была двадцать пятая попытка ученого создать рай для мышей. Все предыдущие закончились смертью всех подопытных грызунов.

Повисла тишина, после чего Майк заговорил — жестко и твердо, чеканя каждое слово:

— У нас не было другого выбора. Переизбыток продовольствия, бесконечное потребление, бесконтрольное сжигание невосполнимых ресурсов… Человечество было обречено на самоуничтожение и без вмешательства всяких внеземных сил. Нам нужны были новые вызовы, чтобы закалиться и стать сильнее, чтобы не потерять шансы выжить.

Я вспомнил уроки современной истории мистера Ковача: рассказы о ядерных взрывах, сметающих города с лица планеты, миллионах беженцев, лишившихся всего, детях, оставшихся без родителей, и родителях, потерявших детей, жен или мужей… А потом — глобализация, принуждение к миру тех, кто не хотел объединяться, деление на гражданские категории. Я вспомнил безногого пилота-ветерана Клейтона, выбросившегося из окна, потому что он перестал быть нужным обществу, и Трикси, из-за недостатка питания матери родившегося уродом. Вспомнил, как Хэнк Алмейда, брат Мэнни, бродил по супермаркету, чтобы купить продукты и сделать своей дочке Кейси пирог, и потратил на это месячную зарплату, и как он же то ли сошел с ума, то ли сгинул в лабораториях «Сноусторма»… И все потому, что Хаген, Савич, Афелобу, Заяцев, Фуэнтес и бог знает кто еще решили, что они вправе сломать ход истории и пустить ее по ими задуманному пути.