Надеть нам нечего, сами от сохи, нищие как церковные крысы, но если в прошлом году Антип с Акулиной ездили, значит, можно нам со свиным рылом в калашный ряд.

– Что, матушка, призадумалась? – хохотнул Федор и потянулся за пирожком. Я прислушалась – девочки и гостья возвращались с работ.

Среднее платье стоило намного дороже, чем провизия на нашу семью на месяц, не говоря уже об обуви – одиннадцать таллиров, невыносимо! Где Антип деньги взял? Разумеется, занял. Дома, козел, нажраться не мог, люди с веками вообще не меняются.

– Акулина на бал просится, – равнодушно пожала плечами я. – Я в дела Антипа не лезла, не мое это, балы да танцы. Дорого, да и толку. Чего Антип сам ездил, так его интерес, чего ее вывозил, ума не приложу.

– Девка заневестилась, вот и вывез, – так же безразлично отмахнулся Федор, словно речь и не шла о девушке, на которой он собирался жениться. – Вывез и вывез, а кому нужна – норовиста, неработна да с голым задом? Аникишинскому барчуку глазки строила, срам сплошной.

– Ты же, батюшка, ее чуть в жены не взял, – заикаясь, выдавила я, у меня слова застревали в горле. Купеческое благочестие, отказ жениться против воли невесты, а главное, реакция Фоки на предложение Антипа развлечься со мной никак не складывались с характеристикой Федора в адрес моей падчерицы.

– А что в жены? То, матушка, сговор, как сговорились, так и быть. У меня не забалуешь, – и, сыто рыгнув, Федор набрал полную грудь воздуха и затянул негромко мелодичную песнь неожиданно приятным низким голосом: – Да как снег замел пути-дороженьки, выплыл месяц из облаков, молодой купец ехал издали, ехал из-за гор да лесов…

Совершенно не нуждаясь ни в каком музыкальном сопровождении, Федор неторопливо рассказывал мне историю удалого парня, встретившего в пургу на дороге замерзающую красавицу. Как и положено человеку с добрым сердцем, купец девицу пожалел, только кружили они и кружили в снегу, пути не видя, пока не дал девице купец слово, что в дом ее к себе привезет и женится на ней. В доме хозяина и гостью встретила тень-посланница, матушка купца покойная, и умоляла сына прогнать красавицу, но тот сперва был ни в какую, а чем закончилась история, я так и не узнала.

Дивное пение Федора привлекло и домочадцев, и постояльцев. Гончар вышел из кухни, держа на весу измазанные в глине руки, в дверях стояли Акулина, Дарьюшка и обе гостьи, и даже Серафима забыла, куда шла, а шла она выплеснуть на улицу старушечий ночной горшок. Все стояли, разинув рты, и слезы, крупные, как виноградины, катились по щекам Акулины.