– О том, матушка, сумлеваться не думай! Завтра же привезем.
Несмотря на непогоду, торговля в селе шла бойко. Я толкалась в рядах, приглядывая припасы. Выбор был невелик с учетом сезона, но я набрала вдосталь репы, капусты, четверть пуда соли, полпуда сахара, три пуда муки, полпуда мяса, несколько десятков яиц. Само слово «пуд», которым так ловко оперировали приказчики, мне не говорило ровным счетом ничего, и в итоге у меня оказалось одной муки два мешка и мяса навскидку килограммов семь-восемь, и затратила я на это всего около двадцати таллиров. Капусту заквасим, мясо завялим на плите или же закоптим, репу вымочим. Будем с голодухи есть то, что в моей прошлой жизни подносили в аутентичных столичных ресторанах, и стоило подношение не то чтобы по карману всем.
Да мы же богачи, мы шикуем, но это только начало, нужно думать, как быть с лавкой, как быть с домом, как отдавать долги. Я шла к суконно-кожевенным рядам, определив их издали по противному запаху мочевины, и сердце мое громко стучало. Я взяла с места в карьер, как меня окоротят за прыть да за резвость?
– Матушка! – услышала я, но обращение было в купеческой среде обычным, и сперва я даже не подумала, что кричат мне, и чем дальше, тем все больше с угрозой в голосе. – Матушка Марьяна Трофимовна, а ну стойте, матушка!
Глава двенадцатая
Сутулый торговец лошадьми нагнал меня с трудом, дышал тяжело и, может, поэтому смотрел на меня с нескрываемой ненавистью.
– Что же, матушка, деньги за лошадушку пожалуйте! – пропыхтел он, недобро покачивая головой. – Стыдно, матушка, должно быть! Провиянту набрали, как цесаревичу на свадьбу, а деньги?
Я злобно набычилась. Привычка считать чужие деньги – порок не времен, когда повод для зависти появлялся фотографией в социальной сети. Люди всегда были одинаковыми.
– Я тебе сказала – к вечеру зайди, – ответно рыкнула я, но деваться мне от мужика и оплаты все равно было некуда. Лошадь мне крайне нужна, учитывая, на каком отшибе мы обретаемся. – Сколько за лошадь хочешь?
– Сто таллиров Антип Силыч обещал, – не моргнув глазом, соврал мужик. – За стольничек сторговались.
Да за сто таллиров я сама в эту телегу впрягусь. Но мужик намеревался стоять до конца, хотя я была убеждена, что лошадь, пусть весьма и весьма неплохая, сотню не стоит, и сейчас этот прощелыга собирается нажиться на растерянной юной вдове.
– Пойдем, – скомандовала я и, не дожидаясь, пока мужик еще что-нибудь скажет, быстрым шагом направилась к почтовой станции. Под ногами чавкала снежная каша, ботиночки мои промокли, ветер налетал порывами и задувал под теплую, великоватую мне кацавейку, определенно не хватало шарфа или шерстяной шали, желательно молью еще не траченой, но решимость грела лучше любых мехов.