Под утро я совсем вымоталась, но Мелитине стало получше, она заснула, я дремала, сидя на тряпках возле ее постели и пристроив голову на матрас. Скрипнула дверь, я растерянно оглянулась, сфокусировала размытое от бессонной ночи зрение, улыбнулась Дарьюшке.
– Бабушка умрет? – прошептала она одними губами, еле слышно, и я вскочила, хотя шатало меня всерьез.
Грудь старухи ровно поднималась и опускалась, дыхание было хриплым, на лбу, едва я сняла тряпку, появилась испарина. Я отжала тряпицу, отерла Мелитине лицо, снова выполоскала тряпку, вернула ее на лоб. Дарьюшка следила за мной, обхватив себя по-бабьи руками, и терпеливо ждала ответ. Что я могла ей ответить?
– Нет, милая, нет, никто не умрет, доктор сказал, что все будет хорошо, она поправится, – утешала я малышку в макушку, и мне казалось, что я говорю уверенно и спокойно. Обманывала я саму себя. – Никто больше не умрет, я обещаю.
– Батюшка умер, – проговорила Дарьюшка, и внезапно ее затрясло так, что я испугалась – она тоже заболела и начала бредить. Я обняла ее, прижала к себе, молясь всем, кто только был в этом мире всесилен, чтобы нас миновала эта напасть.
– А бабушка не умрет. Она сильная, – я дергано, близко к истерике, всхохотнула и испугалась своей реакции. Все плохо, я не вывожу, меня того и гляди накроет припадок, нельзя, я не могу себе позволить паниковать, впадать в отчаяние и уныние, рыдать, я не могу себе позволить быть человеком.
– Ты умерла.
Господи. Я застыла, забыв, что нужно дышать. Затем одеревеневшей рукой коснулась щеки малышки. Холодная, но живая, не то что я.
– Он убил, – повторила Дарьюшка те самые слова, которым я никак не могла найти ответа. – Батюшка тебя убил. Я видела. Я видела, как ты упала и не дышала. Вот как сейчас.
Да, мне нужно дышать, иначе я и правда потеряю сознание, но разве сейчас я в сознании, разве я понимаю, что происходит?
– Батюшка ушел, а ты лежала. И я тоже ушла.
– А что случилось потом?
Ведь что-то должно было случиться, и я догадывалась что. Потом я очнулась, услышала крики, вышла в гостиную и изменила жизнь этой семьи.
Как я считала до сегодняшнего утра – к лучшему.
Глава семнадцатая
Ну и что мне сделать? Заплатить какой-нибудь ворожее последние уцелевшие гроши, чтобы она прокляла ублюдка на веки вечные? Штурмом взять дольмен, найти там тело и пинать ногами, пока сама не рухну?
Я ненавидела Антипа еще сильнее, чем прежде, и не потому, что он меня убил. Я без признаний Дарьюшки это знала. Он убил меня на глазах собственной дочери, и это я простить уже не могла.
Антип был мертв, и я не осуждала его убийцу. Точно так, возможно, думала и Мелитина, обсмеивая и унижая меня на глазах судебного чиновника, только чтобы он убедился: я ничтожество, подозревать меня – себя не уважать.