И не думать, что это ее мнимое послушание и есть выверенная дурь, которая мне и всем остальным выйдет боком.

С Федором решали скорбные наши дела. Что еще нужно, как дальше жить, какие работы вести. Я напирала на выгребную яму, Федор гундел, что не время ямы копать, я возражения отметала. Уже перед самым его отъездом я вспомнила.

– Родион Огулов работать просится, батюшка Федор Кузьмич, – понизив голос, сообщила я. – Сомнения на его счет берут.

Уже пока я говорила, поняла, что зря дала Родиону согласие.

– Гунявый он, Родька, – брезгливо поморщился Федор и даже руки вытер о штаны, будто я ему сунула Родиона пощупать. – Какой из него работник? Курс бросил, шлялся без дела, тут ткнется, там ткнется, все, что можно было, прошляпил.

Я своему слову хозяйка: как дала, так и назад заберу.

– Я его к станции отправлю, пусть ходит и людей зазывает, – вздохнула я, грустно накручивая локон на палец. Федор хлопал глазами и тянул себя за бороду – то ли непроизвольно зеркалил мой жест, то ли старался меня бабой-дурой сгоряча не назвать. – Опять же, мастеровым помочь, повесить что, дорожки расчистить, на это-то у него ума хватит?

– А платить ему сколько думаешь?

Резонный и очень правильный вопрос.

– За работу стол получит, а за каждого постояльца пять мелочью. Брать за место буду по двадцати.

– Эк у тебя барыш жирный будет, матушка!

– А то, батюшка, дело человеколюбивое! – вернула я Федору его же аргумент. – К лету увидишь, какой барыш.

Но Федор сроками не вдохновился, рассчитался за сделанное с мастеровыми и уехал. Из кухни сочно пахло курицей, скоро вышла и Акулина, поставила горшок, оглядела комнату.

– А Федор Кузьмич где?

– Тебе он зачем? – буркнула я. Я занималась самой ненавистной работой – писала для Родиона скрипт, чтобы он заучил его, пока будет ехать до тракта, и от заученного не отступал.

Акулина задрала нос и демонстративно фыркнула, я, сказав, что супа она уже напробовалась, отправила ее ходить за скотиной. Она опять не пререкалась, я начала подумывать, какую задачку ей, как тому Федоту, подкинуть, чтобы с нее слетела маска подозрительной покорности. Как хозяйку дома, шелковая Акулина меня устраивала полностью, с другой стороны, притворно кроткая Акулина наверняка замыслила пакость.

Я долго и безуспешно пыталась покормить Мелитину – с криками, с оскорблениями, с пинками, но я была даже рада. Раз старуха по привычке блажит, значит, не собирается помирать, но она и есть, старая клюшка, не собиралась, чуть не укусила меня за палец, выбила ложку из рук, и следующим стал бы горшок, если бы не зашла Серафима.