Я поняла, чем и как убили моего мужа. Я поняла, кто его убил – кому это быть, как не Мелитине. Убедилась, что нас где-то черти носят, и удавила собственного сынка, возможно, списала бы после на нас, на меня, к примеру. Искали бы меня по всей империи, но я лишь спряталась и никуда не ушла. И когда над моей головой уже опускали петлю, старуха накинуть ее на меня не позволила. А теперь она ни жива ни мертва, и я не знаю, что мне с этим делать и как мне быть.
Я не могу обвинять Мелитину в том, что она сделала, я не могу оправдывать ее, я не могу и не буду сдавать ее властям. В моем доме живет сыноубийца и будет жить… я надеюсь.
Главное, чтобы остались живы мы все.
Из комнаты Мелитины пробивался слабый свет и доносился напев Серафимы – она развлекала старуху подобием наших псалмов. Из комнаты девочек слышались сдавленные рыдания. Ну конечно, страдания объяснимы, но денег на платья и танцы нет.
Акулина, когда я вошла, всхлипывать прекратила, что было уже хорошо – не на публику, а от души. Я села рядом с ней на кровать, мельком проверив, не проснулась ли Дарьюшка.
– Ну чего ты ревешь, – вздохнула я. – Реви не реви, денег нет, взять их неоткуда. А и были бы, долгов у нас столько, что долго еще будет не до балов.
– Дура я, матушка, – после паузы прошептала Акулина, переворачиваясь на спину. Лицо ее было зареванным, но все равно красивым. Красивее, пожалуй, чем мое. – Ох, дура.
Так не спорю, но самокритика – это же хорошо.
Акулина шмыгнула покрасневшим носом.
– Я, матушка, замуж хочу.
Да вы сговорились? Нет, в самом деле, они сговорились? Но разве по Родиону она бы рыдала так безутешно?
– Ох, дурочка ты у меня, – проговорила я, почувствовав к девчонке что-то, похожее на сострадание. Любовь штука болезненная, особенно безответная. – Красивая, но дурочка, Акулина. На нищих купчихах богатые господа не женятся.
Василий Аникишин пригож и по словам Федора барин хороший. Но разбившиеся мечты в разы больнее разбитого сердца.
– За Федора Кузьмича, – всхлипнула Акулина и разразилась беззвучными, обиженными, безнадежными слезами, а я сидела, разинув рот.
Вот уж воистину – потерявши плачем.
Глава девятнадцатая
«В одну реку не войдешь дважды», «упустила ты свое счастье» и прочий набор банальностей приходился как нельзя кстати, но не мог успокоить втрескавшуюся в бывшего без пяти минут мужа девчонку. Поэтому я благоразумно промолчала, но посидела с Акулиной, пока она, наревевшись всласть, не заснула.
Ну что мне, давать ей советы, как влюбить в себя человека? Всегда считала упрямое «добивательство» моральным насилием и демонстрацией превосходства. Повезет, так у Федора что-то щелкнет, нет так нет. Акулину для себя лучшей партией он не считал, уступил, скорее всего, доводам брата.