– Матушка, – окликнула я Мелитину, и она приоткрыла один глаз. – Родион ни с того ни с сего… Акулину сватал.

– Кхе? – изрекла старуха. – А ты чего?

Мелитина удивилась, но не слишком. А удивился ли мой дядя, когда Антип откликнулся на брачное объявление, или отчаялся уже увидеть хоть черта лысого в роли жениха?

– Ну, – хмыкнула я, устраиваясь на кровати поудобнее, – мне за Акулькой дать, конечно, нечего, но девка же партию может составить и лучше. Вон и Федор…

– А-а! – окрысилась на меня Мелитина и ударила бы со злости, да не достала. – Все ты, мозгля сушеная, чего лезла? От девки убыло бы? Сидела бы, как царица, уже и с пузом! Хотя… – она помолчала, пожевала губами. – А Федька чего жаниться на ей хотел?

Он не хотел, это был договор между Фокой и Антипом. Но да, сделка странная. И Федор мог мне всего не сказать, но он и не станет со мной откровенничать, какой бы партнер по бизнесу я ему ни была.

Никто ничего не знал, никто мне ничего не сообщал. Не моего ума это было дело, рассчитывать приходилось лишь на себя саму.

Дом затих, лишь плакал грудной малыш, у которого резались зубки. Я домыла посуду, оставшуюся от ужина Мелитины – ела, старая кошелка, только из рук Серафимы, в меня кидалась, что ты с ней будешь делать, хоть убей! Воды в ведре осталась половина, и я, хотя это была забота постоялиц, наполнила висящий в углу умывальник и вышла на улицу.

Удивительная, бархатная, слегка промозглая ночь. Мои современники оплакивали красивые платья, галантность мужчин, изящество женщин и прочее булкохрустие. Если бы я вдруг вернулась в свой мир, я тосковала бы по природе, еще не догадывающейся, что пришло время ее заката. Снег был настолько чист, что иногда я набирала его себе для умывания, но сейчас я просто скрежетала ручкой старого колодца.

Клюка, с которой я не расставалась, покосилась, а после и вовсе шлепнулась на снег. Я вытащила ведро, поставила его, взяла палку. Мелитина выздоровеет – даст Сущая Матерь! – и я куплю себе такую же. Я не нуждаюсь в том, чтобы на нее опираться, я нуждаюсь в ней как в моральной поддержке.

На снегу остался след, похожий на букву «г», как напоминание, что вся жизнь Марьяны была на эту самую букву, пока не прикончили Антипа. Кто же его убил?

Я взяла клюку обеими руками, отчетливо вспомнив уже никому не опасный труп. Полоса с одной стороны шеи и полоса с другой. Между ними, там, где кадык, – ничего. Хорошо, если никто не выглянет в окно и не увидит, как я подняла клюку и приставила ее к своей собственной шее.

Еще лучше, если никто сейчас не подкрадется ко мне, ему останется только потянуть за ствол. Рукоятка приделана ровно так, что на шее остается след справа, след слева…