Гостиная моя теперь напоминала светлицу из сказок, количество свечей и тканей вызывало неприятные флэшбеки из прошлого. Но бабы к свечному освещению были привычные, кидали ткани, на огонь не глядя, заботились, лишь чтобы не прожечь или воском не испортить товар. Я себе, как говорится, нервы не делала и, как правило, уходила. Поднималась к Мелитине, то радуясь, то тревожась за нее, опасаясь лишний раз понадеяться на лучшее. Приезжал однажды доктор, но меня не застал, а Серафима его расспросить о прогнозе не удосужилась.

Мне казалось, старуха устала и смирится с любым концом. Я выбирала для нее долгую и сытную жизнь, но как только я выступала со своей оптимистичной поддержкой, получала «мозглю» и болезненный тычок. Чем была вызвана такая реакция, я не знала, но палку у Мелитины отобрала. Ходила с ней, будто так мне спокойнее.

Дарьюшка бегала из подпола в кухню, помогала готовить ужин, кулинарничать ей очень нравилось. За ней вопящей вереницей носились другие дети. Матери, когда отпрыски подворачивались под руку, ругались и давали им леща, а меня суета умиляла. За окном было стыло и серо, а под моей крышей кипели страсти.

Я вдохнула в этот старый дом жизнь.

С улицы донеслись колокольчики, и я, ловко орудуя клюкой, как заправский британский джентльмен, вышла из конторы в гостиную. Колокольчики значили, что прибыли новые постояльцы, а у меня оставалось всего три места в мужских комнатах и два – в женских, и чувство было заранее неприятное. Отказывать гостям в моем положении было скверно, как пошла молва хорошая, так пойдет и плохая, но в этот раз обошлось.

Приехали два безмолвных брата и безмолвная сестра. Безмолвно вошли, простерли руки, будто благословляя нас всех, безмолвно уставились на нас. Безмолвие упало на всех сразу, включая даже голоштанных мальцов, и в неестественной тишине я на правах хозяйки проводила монахов и монашку в их комнаты.

– К ужину приходите, – с легким поклоном попросила я, но вышла одна сестра. То ли у братьев были свои запасы, то ли они были не голодны, а может, блюли какой-то обет.

Бабы за столом сидели торжественно, молча, мужики пускали короткие шепотки, и от этого накрывало священным ужасом. Мелитина меня чуть не прибила за то, что я в присутствии монаха открыла рот, но до сего дня я все же считала, что она нашла повод.

Сестра, еще молодая, лет тридцати, с милой и доброй улыбкой, не постная, не надменная, вызывала искреннюю симпатию. Она раздала детям леденцы, подарила Дарьюшке красивую шелковую ленту в косу, осталась помочь прибрать со стола, а потом сидела и допоздна шила наравне с остальными. Когда ушла последняя баба и остались только мы вдвоем, меня осенило.