Морошкин, морщась, тер куриными лапками подбородок и добросовестно зыркал по сторонам. Наверху снова плакала Серафима, Акулина, наверное, пошла кормить скотину, и поросенок требовательно всхрюкивал. Все эти звуки не беспокоили ни меня, ни старуху, ни судебного следователя. Нищая, никудышная жизнь. К ней кто притерпелся, кто присмотрелся.

– Поедемте в участок, сударыня, – сдавленно произнес Морошкин, непонятно к кому из нас обращаясь. – По благосклонности Сущей Матери, перезимуете, да и… Серафима? По возрасту помощница, а то и дом сама сможет вести.

– Тю-у! – издевательски засвистела старуха, Морошкин не понял иронии, я покачала головой, пытаясь понять, что делать. Он намерен забрать мою престарелую свекровь – что он заметил? Следы на ее руках?

– Марьяна Трофимовна, собирайтесь.

Негромкие слова грохнули как лезвие гильотины. Следствие скорое, есть криминальный труп, и кто-то должен ответить за содеянное. Кто-то – это же я, и не действует презумпция невиновности. Все очевидное, с готовым мотивом, с понятной выгодой. Вдова – убийца.

Я догадывалась, что так и будет, но вместо страха в груди начинала закипать злость. Не на себя, что я не сбежала, не на Морошкина, что он как может исполняет свой долг, и даже не на Антипа. Злость на того, кто либо сейчас смотрел на меня с полнейшим равнодушием, либо с завидным хладнокровием ждал, пока все закончится, и преспокойно кормил свинью, либо безутешно рыдал в комкастую подушку, что-то оплакивая. И «что-то» – вряд ли мою судьбу.

– Вы, ваше благородие… – процедила я, Морошкин уверенно, но с досадой перебил:

– Руки у вас, сударыня, сильные, затянуть удавочку-то вы могли бы-с…

Тебе, козел, вообще усилий прилагать не нужно, чтобы эту удавку на моей шее затянуть. Я скажу, но не здесь и не сейчас, а в участке, отыщется же кто-нибудь посмекалистей этого упыря. У меня есть алиби, есть свидетель, ненадежный, соврет – недорого возьмет, но он есть. Строптивая Акулина, что я могу ей пообещать – брак с Аникишиным? Да запросто, я ей свадьбу с самим цесаревичем обстряпать поклянусь, лишь бы она подтвердила мои слова. Увы, если она убийца, пиши пропало.

– Ты, батюшка мой, бесноватый?

Вздрогнули мы вдвоем, и я, и Морошкин. Старуха выпрямилась, расправила плечи, стала выше ростом, а клюка казалась ведьминским посохом, от одного удара которого земля треснет напополам.

– Ты, батюшка, давеча угорел?

Я слышала от нее карканье, скрип, вой, скрежет, какие угодно звуки, мало похожие на речь, но не могло даже присниться, что эта высушенная мышь своими легкими способна издать воистину трубный глас.