– Вы… – произнес он, останавливаясь на углу и оборачиваясь ко мне, при этом выразительно поиграл пальцами.

– Я заплачу двойную цену.

– Голубушка! – понизив голос и для чего-то оглядевшись, хотя была еще рань несусветная и не было ни единой живой души, проговорил доктор. – Вы, как вас? – и он опять зашевелил пальцами.

– Марьяна Трофимовна.

– Вы, Марьяна Трофимовна, баба, – грубо, но сущую правду сказал доктор. – Спрос с вас невелик. Но совета послушайте и речи такие крамольные не ведите. По имени Сущей Матери посланники ее рядом и берегут нас по имени и слову ее.

– У вас есть… – пискнула я.

– Есть, – кивнул доктор и мечтательно улыбнулся. – Бабка моя, Степанида. Ох и вредная, зови не зови, как именем Сущей Матери ни кличь, явится, когда сама пожелает. Из-за нее дом и не продаю, хоть он и стар. И коли у вас, Марьяна Трофимовна, посланник, не продавайте дом, мой вам совет.

– А камни?

Доктор опять заспешил, мы уперлись в постройку, из которой несло сытой и довольной всем лошадью. В моей голове была сумятица, но это не помешало мне позавидовать обычной ездовой скотине. Всем бы так жить, я бы, к примеру, не отказалась.

– Существует поверье, но оно, голубушка, не больше чем заблуждение, что посланник может вредить всем, кто желает зла тому, кого он оберегает. Вот и прячут – кто жженые тряпки, кто погребальные камни, топор в стену кидают, бывает, что даже сжигают дом. Надеюсь, у вас до того не дойдет, – и он толкнул дверь конюшни, я расслышала, как звенит сбруя и довольно всхрапывает лошадь. – Семь таллиров за неурочный час.

Отсчитывала деньги я сознательно долго, чтобы доктор не ушел прежде, чем я задам еще один вопрос.

– Моего мужа убили.

Доктор прищурился, нахмурил брови, видимо, сообразил, о чем речь, не сразу.

– Удавили, да. – Он кашлянул. – Я о том доложил куда надобно.

Он шагнул в пахнущее сеном тепло и закрыл за собой дверь, я постояла, послушала, как слуга открывает с противоположной стороны конюшни ворота и лошадь нетерпеливо ржет, и побрела к своей телеге.

Значит, Серафима желала мне зла. Еще тогда, когда я была заступницей-матушкой, а не злобной мегерой-мачехой, взявшей в осиротевшем доме власть. Если доктор не врет, но если кому и верить, так человеку, который ближе всего к материалистическому мышлению, – если он мне не врет, все меры к ограничению тени – посланника – бесполезны. Серафима, не по-детски умело скрывая свою ко мне ненависть, опасалась мести тени, а болтливая расстрига Маврушка наплела ей с три короба, как ярости моей заступницы с того света избежать. Добрый кучер, чьего барина хоронили с таким шиком, не исключение и тоже подвержен суевериям, в этом опять же ничего странного нет.