Нет, не во всех. Две пытались спасти себе жизнь дерзостью и смелостью. И обе погибли. Отвага — тоже не всесильная панацея. Надменный, безжалостный король хищного Мэнда уважает лишь себя.
Спросить бы у Лауры ее спасительный секрет, но такое не говорят. И не всегда знают. Да и как завести беседу с предметом мебели? С чужим. Прямо при хозяине.
И как забыть, что Алексис убил бы вооруженных врагов, сколько сумел, но не бросил бы в беде не то что Кармэн — любую случайную любовницу? А благородный дядя Арно — любую жертву любого злодея.
А вот сегодня не просто изысканно сервированный ужин, а публичное зрелище. С порога ясно. С доселе незнакомого порога. В этот черно-алый зал гостью-пленницу еще не приглашали. К счастью.
И уже знакомой страже тоже явно не по себе. Хоть они тут и привычные.
Только это не значит, что подобный милый зал в подземном этаже сегодня и построили. Откопали. А доселе была тишь да гладь, да милосердного Творца благодать. И все жили долго и счастливо.
«Скажите, вы всегда были такой дурой?»
Предыдущей принцессой была бывшая жена короля. И ее маленькие дочери.
Была.
Когда-то юная Кармэн чуть не погибла на старом, пыльном чердаке. Здесь убивают иначе. Это ясно при виде роскошного помоста с креслами. И эбенового алтаря напротив. С желобами для…
Нет, ее не вырвало. Ни когда всё поняла, ни когда столдля зрителей прямо на глазах накрыли и привычно-изысканно сервировали. Ни когда привели «зрелище» — вчерашнюю перепуганную девчонку. Совсем юную. Кажется, у этой россыпь мелких родинок на плече. «Созвездие» — сказал бы Алексис. Сейчас не видно — она одета. Впервые за всё время. В невинно-белое — как и положено жертве.
При виде королевской ухмылки тоже не рвет. Не рвало же при лицезрении жирного, пьяного Гуго. И любых его деяний.
Нельзя выказать слабость. Ради сына и других детей. Раз теперь нет ни храброго Алексиса, ни заботливого дяди Арно — осталась сама Кармэн.
Вдруг хоть чему-то успела выучиться? У более умных. Более сильных. Ведь в запасе было столько лет. Почему не поняла, что покой и счастье — не навеки? Ведь даже Элгэ — несравнимо более юной — это было ясно.
2
Сквозь кровавую пустыню меж раскаленных песков еле тащится черный корабль-призрак. Где-то впереди — желанная вода, у нее багровый цвет и горячий соленый вкус. И утоляет жажду она лишь чуть, а потом высохшее горло вновь горит закатным огнем. Тем горьким пожаром, что спалил родной дом… и жизнь.
Где-то далеко впереди, за бесконечными сухими барханами, — новый источник. Он — алый, кипящий, пенный как бурное море. Горячий как глинтвейн на восточных травах.