Я подталкиваю зятя локтем.
– Ну а ты – так и будешь один вековать?
– Хм. – Он допивает вино и качает головой. – Ты про свидания?
– Про них.
– Ну… было у меня… целых два. Ничего серьезного.
Тринадцатилетняя Мария блокирует бросок Мейси, которая младше на три года. Мейси жалуется – так нечестно, Мария выше и старше.
– Знаешь, они тебя поймут, – говорю я. – Сначала, конечно, будет немного неловко, но они привыкнут.
– Не уверен, что я сам привыкну. Все эти онлайн-свидания – это же просто для чокнутых. Мне не нравится. Если у меня и будет еще что-то в таком духе, то только по старинке, как раньше.
– Ты парень красивый, успешный. Думаю, у тебя еще все сложится.
– Я уже в этом не уверен – ни в том, ни в другом.
Эти слова привлекают мое внимание, и я делаю глоток вина, чтобы подумать. Родители Адама открыли в свое время сеть микропивоварен, и дела у них шли хорошо. Адам, единственный ребенок, унаследовал семейное предприятие лет десять тому назад и тоже ни на что не жаловался, пока ковид не нанес его бизнесу сокрушительный удар.
– Рестораны только-только выходят на доковидные уровни, – говорит он. – Хорошо, что мы занялись розничными продажами еще до пандемии, это нас спасло. Уж что-что, а покупать спиртное люди даже под страхом смерти не перестали.
– С деньгами все еще туго? – спрашиваю я так, словно и не думаю ничего выспрашивать, а просто поддерживаю разговор.
– Да, туговато. На той неделе закрылась еще одна пивоварня.
– Я не знала… Мне жаль.
Адам горько усмехается:
– Будь Моника сейчас здесь, она велела бы мне смотреть вперед, а не оглядываться на прошлое.
Точно, она была такая. И я рада, что Адам запомнил ее такой, потому что это была та Моника, которую он встретил в колледже, та Моника, в которую он влюбился, и та Моника, которая родила ему детей. Но не та, которая повредила себе спину, подсела на оксиконтин и сама не заметила, когда пересекла ту черту, за которой ее потребность в оксиконтине как средстве от болей переросла в потребность в оксиконтине как таковом; не та, которая совершила немыслимое – немыслимое для прежней Моники, по крайней мере, – бросила семью и ушла к мужчине, который был более чем счастлив, снабжая ее болеутоляющим опиатом.
В то время именно я была единственным доверенным лицом Моники – если так можно называть человека, которому, в отличие от всех остальных, она дозволяла хотя бы краешком глаза заглянуть в ту бездну, куда уже затягивал ее наркотик, постепенно выдавливая из ее жизни все остальное. Может, сестра и доверяла мне потому, что я сама была неудачницей, черной овцой нашего семейства, и ей было не так стыдно передо мной, как перед Адамом. Да и расстояние между нами было куда больше – триста миль, так что общались мы по телефону. Поэтому я, кстати, и не поняла, насколько далеко у нее все зашло, – ведь я же не видела, какой она стала…