Окна, словно пустые глазницы черепа; низкая широкая дверь, как для гнома деланная, приоткрыта, в щели — кромешный мрак.

— Эй, — сказала память Матфея Исидорти. — Эй, — сказала она, и Матфей удивился, услыхав собственный голос.

Я могу говорить? После смерти?

После смерти…

Мысль была проста, груба, но никаких чувств не вызвала. После смерти — и всё тут.

Надо идти.

Матфей протянул руку — и это была его настоящая рука, не призрачная. Рука, как он её помнил. Опустил взгляд — по сухой траве шагали его настоящие ноги. Поднялся по ступеням, толкнул дверь — тяжёлая створка жалобно и сердито заскрипела.

Он шагнул — нет, вплыл в темноту.

— Эй, — повторил он в третий раз.

И на сей раз ему ответили.

— Заходи, — хрипло раздалось из тьмы. — Заходи, присаживайся. Сейчас лучину засвечу.

Что-то скрипнуло, стукнуло, вспыхнул крошечный огонёк — частица живого пламени среди вековечного мрака.

Матфей увидел широкий длинный стол, лавки, камин.

И массивного широкоплечего хозяина, с головой не то наголо обритой, не то просто лысой.

— Садись, — вздохнул тот.

Матфей повиновался. Он ничего не понимал и даже не думал.

— Угостить тебя с дороги, считай, и нечем. Но хлеба горбушка да квас найдутся. Ешь, ешь. Умаялся, приятель, вижу. Трудна она нынче стала, дорога-то, груз памяти сбрасывать приходится. Ничего, с этим помогу — отведай моего хлебушка, не побрезгуй.

Тёплая краюшка словно сама собой легла в ладонь. Матфей поднёс её к губам — крупную, мягкую, настоящую — и воспоминания словно полыхнули, обжигая, так что он едва не выронил хлеб, мучительно застонав.

— Не бойся, — успокоил хозяин. — Сейчас пройдёт. Ты всё вспомнишь. Не самое скверное посмертие, так?

Трясущимися пальцами Матфей вцепился в глиняную кружку с квасом — настоящим, горьковатым, холодным, шипучим.

— Так-то оно лучше, — одобрил собеседник. Тяжело уселся на скрипнувшую лавку. — Поговорим, Матфей Исидорти. Хотя времени-то у нас особенно и нет, не то, что у меня прежде.

— О… о чём?.. — со стоном выдавил Матфей. Заткавшая память мгла рассеивалась, воспоминания возвращались — а с ними возвращалась боль.

— Ничего, — проницательно взглянул на него хозяин. — Не ты первый, приятель, хотя, как знать! — быть может, что и из последних. Но ты говори, говори. Облегчи душу.

— Облегчи?

— Ну да. Может так статься — и скорее всего — что, кроме как со мной, тебе не с кем будет и словом перемолвиться. Изменилось тут всё, приятель. Очень сильно изменилось.

— Так… о чём говорить-то? — выдавил Матфей. — И… кто ты, почтенный?

— Да раньше-то меня все Трактирщиком кликали, — отозвался хозяин. — А тут какой уж трактир!.. Коль всё, чем потчую ныне — хлеб да квас!..