— Отпусти, могучий.
Чёрные клубы вздрогнули раз, и другой, и третий; а затем темнота — не страшная, не убийственная, не жадная, нет, глубокая, как бесконечная ночь, в которой ещё не родились звёзды — отступила. Разжала объятия, выпуская их на свободу, и последнее, что услыхал Познавший Тьму, было:
— Сражайтесь, дети мои!..
* * *
Он падал, подобно той самой «звезде, что из зла», о коей говорили легенды многих племён.
Он падал огненным болидом, в который обратился его клинок. Падал, пронзая толщи Межреальности, падал, ощущая, какидея его, его сознание, вновь облекается плотью, но уже совершенно особой.
Сила рванулась в него, заполняла собой пустоту, соединяясь с памятью, творя заново и тело, и всё остальное.
Ещё бесплотной золотистой тенью он пронзал горные толщи; невесомой идеей пробивал ярусы подземного храма.
А потом он внезапно ощутил полновесность тела — ощутил за миг до удара.
Боль вспыхнула, вцепилась в него, но она уже проиграла — хотя бы потому, что было, чему болеть.
Он вернулся домой.
ИНТЕРЛЮДИЯ: Вращая жернова
Райна
Только что всё было тихо и спокойно на смертном поле, поле великой битвы. Валькирия Райна стояла во главе отряда минотавров; вела речь с самим Императором Мельина, и вдруг…
Холодный и мокрый ветер в лицо. Запах болота, старой тины, гниющих трав; колышется туман, наплывает, окутывает. Расступается твердь под ногами, исчезает небо над головой. Волна серой мглы захлёстывает валькирию, и — и Райна вдруг увидела себя.
Себя, бегущую по узкой лесной тропке. Это было, когда они с матерью жили уже на краю Mørk Skog’а, Тёмного Леса по-местному, и никто не принимал их — «jævla heks og hennes brat!»2
Да, так оно и есть. Она — Райна, нет, ещё не Райна, Рандгрид. Память валькирии, воительницы, странницы меж мирами, стража Долины Магов, спутницы Клары Хюммель — всё исчезало и таяло.
Мир распадался, как ему и положено, в день Последней Битвы; и каждый твой шаг, дщерь Óдина — словно стежок, стягивающий расползающиеся куски.
Так опытная портниха восстанавливает безнадёжно, казалось бы, изодранный плащ.
…Рослая не по годам девочка бежит лесной тропкой, что вьётся краем древней топи. Северный лес вокруг неё мрачен и нем, и она встревоженно озирается — почему молчат птицы, почему не слышно даже неугомонных сорок? Почему трава суха и желта не по времени года, почему на брусничных кочках — ни одной ягоды?
— Держись, звездноокая!
Кто это обращается к ней? Рандгрид оборачивается — никого; но голос её не пугает, он низок, рычащ, басовит, но в нём нет зла, напротив — верность и преданность.