— А то, что просыпаетесь в четыре утра — это откуда? На бессонницу вроде не похоже, скорее выглядит больше как привычка.

— С ларька, наверное, — пожал плечами Михалыч.

— С какого ларька?

— С первого, — усмехнулся он и мечтательно припомнил: — В Набережных Челнах это было. Девяносто второй год, как щас помню, товар мне привозили в четыре утра. Проспал — сам виноват. Я в том ларьке и спал каждую ночь, почти год. Представляешь, спал с монтировкой под рукой. Молодой был, только после армии, но с тех пор в четыре просыпаюсь — и все, уже не усну больше.

Девяносто второй я и сам помнил отлично — по ночным дежурствам. К нам тогда свозили как раз тех, кто с такими монтировками свел близкое знакомство. Хотя и таких, как Михалыч, привозили тоже. Вслух я, понятно, промолчал: покрутил бы бандит пальцем у виска — Сереге в девяносто втором было всего года три, какие там дежурства.

Потом Михалыч рассказал еще, что ларек тот дважды горел — оба раза не сам по себе, и что после второго пожара он пошел договариваться с нужными людьми.

— Дома-то проследить есть кому? — Я убрал тонометр в футляр. — За таблетками.

— Фарида появилась в трудный для меня год, — помолчав, сказал он наконец. Издалека начал. — Ева уже за границей училась, в школе для девочек. Отослал ее в Швейцарию, хотел, чтобы хоть у нее все красиво было. Дом стоял пустой, я в нем ночевал через два раза на третий. А тут — горячий ужин, порядок, рубашки глаженые, и не пилит. Мужику много не надо, Николаич, лишь бы дома ждали.

— А потом?

— А потом я и не заметил, как все само собой произошло, — пожал Михалыч плечами и вздохнул. — Сначала сменились занавески, потом посуда. Потом как-то так вышло, что я стал согласовывать, с кем мне дружить, а кого на порог не пускать. Потом смотрю: я в собственном доме уже спрашиваю, куда мне можно сесть. Когда это все началось — не скажу. Не заметил. Я вообще-то любого барыгу насквозь вижу… А тут — не заметил. Но и рвать не хочу, уже как-то прикипел к ней.

Он не жаловался и не искал сочувствия, он просто перечислял по порядку, и слушать это было тяжело. Жаловался бы — я бы знал, что сказать. А так оставалось только молчать и слушать.

— Давайте перемеряем, — сказал я наконец. — Только сперва подышим: вдох на четыре счета, выдох на шесть. За мной.

Михалыч посмотрел на меня с сомнением, но задышал, как было велено.

— Это что, йога какая-то? — недоверчиво и оттого излишне ворчливо спросил он через минуту, отдышавшись. — Надеюсь, не дыхание маткой? Или как там его бабы называют.

— Это активация блуждающего нерва. Долгий выдох его включает, а он осаживает сердце. Шесть вдохов в минуту — можно хоть в машине, хоть в четыре утра, когда глаза открылись и мысли полезли. Дышите. На четыре счета вдо-о-ох… на шесть — вы-ы-ыдох…