Санитарки мне на нее уже пожаловались: прячет хлеб, сушит на батарее, под подушкой склад, того и гляди мыши заведутся. Просили повлиять.

Но я смотрел на сухари и на плашку над белой головой — восемьдесят девять паспортных, восемьдесят два биологических, легкая, крепкая, из тех, кто всех тут переживет, — и влиять не собирался. Девочку, которую в сорок втором вывезли по Ладоге и отправили в Марий Эл, отучать от хлеба под подушкой поздно и незачем. Пусть лежит.

Я взял сухарь и надкусил. Сухарь был отличный, с солью.

— Спасибо, Евдокия Карповна. Вкусно.

— Вот! — Она подняла палец с видом человека, выигравшего спор. — А то ходят тут некоторые: «Спасибо, не хочу, я сытый». Сытый он. Запомни, милок: когда тебя угощают — бери. Всегда бери, хоть кусочек, хоть корочку. Тебе не еду дают, дурачок. Тебе человек душу протягивает, а ты ему — «сытый».

Она с ворчанием аккуратно, стараясь не уронить ни крошки, завернула остальные сухари обратно в полотенце и упрятала под подушку.

— Кто ж вас такому научил, Евдокия Карповна? — спросил я.

— Жизнь научила. И один умный человек, здешний, марийский, — ответила она уже спокойнее. — Мы в эвакуацию приехали — кожа да кости, а он нам молока принес. Мамка моя гордая была, отказывалась. Тогда он ей сказал: «Не отнимай у меня возможность сделать доброе дело. Сегодня я могу помочь тебе, а завтра ты поможешь кому-нибудь другому». Только лет через двадцать я поняла, что, когда отказываешься от добровольной помощи, делаешь хуже не только себе, но и тому, кто ее предлагает.

Дожевав сухарь, я поблагодарил и пошел дальше, раздумывая над словами Евдокии Карповны.

Выходит, мы слишком легко записываем в добродетели умение отдавать и почти никогда — умение принимать. Отдать приятно, понятно, потому что тогда именно ты сильный и щедрый. Зато вот принять — значит на минуту признать, что не со всем справляешься сам. Наверное, потому это и труднее. Но человек ведь не камень, в одиночку не выстоит. Как там говорят? Один в поле не воин.

Так что… Сегодня один тебе помог, завтра ты сам кого-то выручил, а послезавтра тот третий подхватит уже тебя. Круговорот добра в природе.

В соседней комнате за столом у окна сидел прямой, аккуратный старик и писал на тетрадном листе. Еще один мой по списку — Матвей Гордеевич, восемьдесят три года.

— Не помешаю, Матвей Гордеевич? — спросил я, остановившись в дверях.

— Присаживайтесь, молодой человек, — вежливо кивнул он. — Только я сначала абзац закончу, а то мысль уйдет.

Я терпеливо ждал, пока он допишет. А он, закончив, кивнул сам себе и сложил лист вдвое. На тумбочке стояла жестяная коробка из-под чая, и таких листов в ней скопилась уже толстая пачка.