Должно быть, в этот момент я отключился, потому что в следующий — обнаружил себя лежащим на лавке, созерцая законопаченный мхом дощатый потолок. И разбудил меня тот самый запах, усилившийся теперь в разы.
— На-ка, похлебай, пока горяченький, — возникла у меня возле правого глаза тарелка, источающая густой мясной аромат, и тело, не спрашивая разрешения у мозга, перевело себя в сидячее положение.
Тарелку держали большие узловатые ладони, огрубевшие, мозолистые, с жёлтыми грязными ногтями. А поверх тарелки, через завесу поднимающегося пара на меня смотрели светло-голубые глаза в обрамлении кустистых бровей и паутины глубоких морщин, смотрели весело, даже немного озорно, как мне показалось.
— Э-э, ложку-то возьми! — предложил радушный хозяин избушки после того, как я схватил тарелку и, обжигая нутро, залил в себя всё до последней капли.
Супец вернул телу ощущение собственной материальности и убедил желудок, что тот теперь не одинок. По отогревшимся мышцам распространилась сладостная нега, и своевольное туловище снова опустилось на скамью:
— Спасибо, — заставил я язык совершить непривычные ему манипуляции.
— Да было бы за что, — махнул рукой дед и поставил пустую тарелку на стол.
— Где мы?
— А… так это… дома у меня. Ты не кипишуй, тут тихо, не найдёт никто.
— Я же нашёл. Город далеко?
— Это который?
— Пенза.
— Дня четыре ходу. Моего, стариковского, — уточнил дед, усмехнувшись, и добавил, видя, как я щупаю пустые ножны: — Ножичек твой на столе вон лежит, обронил ты. Чудной, им разве только дырки ковырять хорошо. Тебе почто такой?
— Именно для этого. Дай сюда.
Дед взял кинжал и протянул мне рукоятью вперёд:
— Как же угораздило-то тебя — в лесах да с одним ножичком? С пензяками чего-то не поделили?
— И с ними тоже. Один тут живёшь?
— Зачем один? С козою своей. Дуськой звать. А тебя-то, кстати, как по имени?
— Николай, — представился я.
— А меня Андреем нарекли, — протянул дед руку. — Вот и познакомились.
— Да, — сел я, морщась, и тронул разбитый затылок. — Продезинфицировать есть чем?
— Найдётся. Я и тряпок накипятил для перевязки. И одёжку тут припас кой-какую, — дед поднялся и достал с лежанки аккуратно сложенные штаны и рубаху, а также клубок бинтов и склянку с прозрачной жидкостью. — В бане вода горячая.
— У тебя и баня есть?
— А то? Чай не первый десяток лет тут обитаемся. Как выйдешь — налево, за кустами. Керосинку вот возьми. Мыло там есть. Справишься?
Я кивнул и, приняв дары, отправился совершать омовение.
Чёрт, как же хорошо смыть двухнедельную дорожную грязь. Чувствуешь себя заново родившимся. Заодно и шмотьё своё постирал. Пилить сейчас куда-то один хрен резона нет, передохнуть надо, дух перевести, обмозговать всё на свежую голову. Да ещё и подфартило так, что грех уходить. Хотя дед этот… Нужно с ним держать ухо востро.