— Бля!!! — выронил я кинжал и скорчился, прижимая руку к груди.
Дикая боль прошибла предплечье от ногтя до локтя. Стальной гадёныш нащупал-таки нерв. Сознание вмиг прояснилось, и дремлющие чувства вернулись к работе.
— Что это? — я потёр глаза, боясь распознать в увиденном плод галлюцинаций.
Но нет, крохотный огонёк, едва различимый среди хитросплетения голых ветвей мерцал не в моём воспалённом сознании, он был реален.
— Реален… — поднялся я на ноги и зашагал к нему.
Признаться, в тот момент мне было совершенно плевать, что там, в этом свету. Тёплый очаг, жертвенный костёр, конец пресловутого туннеля — не важно. Главное — у меня появилась цель. И уж я до неё доберусь, а остальное… Остальное приложится.
Глава 37
Тот, кто хоть раз голодал, знает цену еде. Недоеденная похлёбка для него сродни личному оскорблению, не обглоданная кость — плевок в лицо. Мне голод знаком с малых лет, он был моим постоянным спутником, пока я не начал зарабатывать самостоятельно. Но и тогда что-то не позволяло мне нажираться от пуза, виделось в этом нечто неправильное, противное естественному порядку. И осознание того, что кто-то переваривает собственный желудок, когда на моём столе изобилие, тут совершенно ни при чём. Просто, чревоугодие — оно как незавершённый половой акт, глупый, бессмысленный и без партнёрши, когда останавливаешься не потому, что кончил, а потому, что уже не можешь продолжать. Этакая гастрономическая мастурбация с неясными целями. Но прямо сейчас я готов был пренебречь принципами и заняться этим постыдным делом с полной отдачей. Воспалённая фантазия рисовала картины пиршества — запечённые, сочащиеся жиром свиные туши, гуси в яблоках, связки колбасы, горы гарниров… И виной всему этому был свет, струящийся из крохотного оконца лесной избушки. Клянусь, я в жизни не видел света теплее и уютнее.
Сама избушка была ничем особым не примечательна — небольшая, низкая, с просевшей крышей, но достаточно крепкая, чтобы не оказаться раскатанной любопытствующим медведем. Вросший в землю фундамент, и обильно заросшие лишайником брёвна говорили, что срублена она не вчера. На протянутых меж деревьев верёвках висело сохнущее тряпьё. Манящий свет скрадывался заменяющим стекло бычьим пузырём. Из печной трубы поднимался дымок, и его запах… Этот запах… Он не оставил мне выбора.
— Хозяева, — прохрипел я, стуча по низкой двери навершием всё ещё зажатого в руке кинжала. — Откройте. Откройте… — и медленно сполз, привалившись к косяку. — Я не причину вреда. Мне нужно только поесть. И я уйду. Откройте…