Икра оказалась вкуснее той, что мне довелось пробовать в будущем. Возможно, повлияло качественное масло или свежий батон, но бутерброды разлетелись мигом. Московский сервелат тоже не подвёл. А сырки «Дружба» и вовсе удивили. То, что я ел в конце девяностых, нельзя сравнивать с этим плавленым деликатесом.

Пить мы не спешили, больше разговаривали. Поэтому уговорили только полбутылки, когда солнышко начала клониться к закату. Вдруг Саня перестал рассказывать очередной анекдот про Петьку и Василия Ивановича, и приуныл.

— Лёш… — начал он, чертя найденным гвоздем по бетону. — А у мамки моей дела всё хуже и хуже.

После слов Рыжего я отставил стакан в сторону. Как-то сразу расхотелось пить.

— Совсем плохо?

— Ага, — Саня махнул рукой. — Почти не встаёт. А местные докторишки только разводят руками. Мол, не знаем, что с ней, и всё. Нормальный диагноз так и не поставили. Батя выбивает ей направление в Москву. А заведующий поликлиникой дал понять, что без взятки там маму даже смотреть не станут. И нужно не меньше тыщи. Вот скажи, где нам взять столько? Уколы югославские дорогущие покупали, но они не сработали. Мы её лечим, лечим… По бабкам даже возили, но всё без толку. Денег тоже ушло немало.

Саня замолчал, уставившись в пустоту, а я налил ему коньяку. Выпили еще по пятьдесят без пожеланий и тостов.

— Пошли, — сказал я, повинуясь порыву, и начинал собирать закусь.

— Куда? — удивился Саня.

— К тёте Тамаре, конечно. Ты сам говорил, что она меня вспоминала. «Птичье молоко» ей отнесём. Пусть порадуется, конфеты-то хорошие.

Саня отрицательно качнул головой, но уже через секунду начал мне помогать:

— Да! Она про тебя вчера спрашивала. Мол, как там твой Лёшка? Думаю, мама конфетам обрадуется.

Дорога до «старого города», где в частном доме жил Саня с родителями, заняла минут сорок. Шли по большей части молча, погруженные в свои мысли, лишь изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. В частном секторе воздух пах иначе. Не городской пылью и горячим асфальтом, а дымком из печных труб, яблонями и высоким бурьяном, росшим у грунтовой дороги.

Во дворе дома, обнесенном забором из горбыля, на цепи сидел крупный пёс, помесь овчарки с дворнягой. Я сразу вспомнил, что кличка собаки Бим. Увидев меня, он не залаял, как обычно, а забрался в свою будку, откуда начал коситься в мою сторону.

— Чудеса! — удивился Саня. — Обычно он на всех бросается и лает, как сумасшедший.

Не став отвечать, я прошёл во двор. Под ногами заскрипели ступеньки крыльца. Дверь в дом, к моему удивлению, оказалась не заперта.