— Видел аппарат? Батька дал. Говорит, он даже «Голос Америки» ловит.

— Тебе шибко нужны чужие голоса?

— Да не. Просто интересно. Раньше никогда не слушал, — ответил дружбан, продолжая колдовать над настройками.

После непродолжительных манипуляций, сопровождаемых шипением и треском, из динамика раздались звуки советской музыки. Что-то старое. Кажется, Утёсов. Рыжего это не устроило, и он продолжил мучить аппарат. Но сдался после пяти минут терзаний приёмника. Сегодня победило ретро.

— Ничего, Санька. Денег заработаем, я магнитофон кассетный куплю. Будем слушать Высоцкого и иностранных исполнителей.

— Магнитофон — это мечта! Я только пару раз такой видел. Первый какой-то импортный — знакомый принёс в общагу, где как раз свадьбу гуляли.

Развалясь на деревянной лавке, я слушал рассказы Рыжего про жизнь в общаге. А сам вспоминал «коммунальный рай». Там было тесно, одиноко и всё пронизано тоской. Здесь же простая, но настоящая жизнь, наполненная хоть каким-то смыслом.

После бани нас ждал ужин, который выставила Матрёна. Жареная картошка с грибами и сметаной. Сало с собственным хлебом. Ели молча, чувствуя, как силы понемногу возвращаются в натруженные тела. Когда сковородка опустела, к нам подошла хозяйка.

— Алёша, пойдём, поговорим, — поманила она рукой.

Мы снова очутились в каменном мешке с печью. Старуха указала на лавку, а сама подошла к деревянным полкам, уставленным склянками и свёртками с травами.

Плеснув в кружку какого-то настоя, Матрёна передала его мне. Цвет отвара оказался янтарным, а запах — с нотками горечи.

— От усталости, — коротко пояснила бабка и снова принялась перебирать свои запасы.

Я сделал глоток. На вкус отвар оказался терпким, с древесным послевкусием. И странное дело — через несколько минут мне действительно начало казаться, что усталость уходит, уступая место спокойной, приятной истоме. А ещё я с удивлением понял, что снова готов исцелять. Или показалось?

Матрёна сняла стоптанную обувь и устроилась напротив. Она смотрела на меня, и её взгляд пронзал насквозь, выискивая что-то спрятанное глубоко внутри. В каменном мешке воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком сердца.

Наконец старуха с видимым усилием протянула ко мне правую руку:

— Лёша, я пятерню разжать до конца не могу. Совсем скрутило, — тихо и безо всякой жалобы произнесла Матрёна. — С детства серпом в поле махала. Зимой воду из проруби таскала. Иной раз кажется, что тот серп в руке навсегда и остался. Вот, посмотри.

Она попыталась распрямить ладонь, но пальцы замерли в неестественном положении. Я взял её руку. Кожа оказалась шершавой, как наждачная бумага.