— А жизнь свою ты хочешь потерять, дерзкий плебей⁈ — оскалился Шрам, нависнув надо мной.
— А что жизнь? Я всё равно её лишусь, если не вернусь домой. Так что вперёд… убей меня — и дело с концом. Только ты потеряешь замечательный шанс стать героем. И твои подчинённые тоже лишатся этого шанса. А всё из-за чего? Из-за глупой гордыни и не желания поговорить с пришлым, как с равным.
Лицо эльфа исказилось от гнева, а его рука взметнулась, готовясь отвесить мне пощёчину. Но тут один из бойцов вдруг что-то резко сказал и указал на дорогу, ведущую к воротам крепости. Все посмотрели на неё и увидели двух похохатывающих эльфов, пинками гонящих к крепости полураздетого Петровича со связанными руками. Его вид заставил меня испустить мучительный выдох.
Твою мать! Всё будет гораздо сложнее, чем мне думалось! Выплыву ли я из этого омута с остроухими чертями?
И буквально через миг Шрам намекнул мне, что дело пахнет фиаско, поскольку его рука всё-таки закончила движение и отвесила мне такую мощную пощёчину, что я аж в забытье отправился…
Глава 25
Сознание возвращалось ко мне нехотя и мучительно. Сперва заболела голова, а потом появились два невнятных голоса. Следом мозг сообразил, что Петрович говорил по-русски с какой-то девушкой. И смысл их диалога постепенно стал доходить до моего разума, силящегося скинуть оковы мрака.
—…Петрович, ну давай ещё разочек. Пожалуйста, — умоляюще прострекотала девчонка. — Я тут одна сижу уже со вчерашнего вечера. Ну, давай, ещё разочек попробуем.
— Нет, не могу, — хрипло выдал разнорабочий, шумно отдуваясь. — Всё-таки мне не двадцать лет. Я так быстро не могу прийти в себя. Возраст.
— Ну какой возраст? Ты же сейчас ого-ого что творил! У меня сердце до сих пор колотится, а ноги подкашиваются.
Вот те раз… я тут пытаюсь в себя прийти, а он, значит, с девкой развлекается! И так меня это сильно задело, что я рывком окончательно пришёл в себя, распахнул веки и выпалил:
— Я одной ногой в могиле, а он… Ой…
— Чего «он»? Кошмар какой забодал? — поинтересовался разнорабочий, вцепившийся обеими руками в блестящие, как серебро, прутья решётки. Она отгородила небольшой каменный закуток от узкого коридора, кое-как освещённого факелами. Их трепещущее пламя заглядывало в нашу камеру и облизывало пухленькую, сдобненькую юную девчонку в перепачканной землёй ночнушке с розовыми мишками. Она глядела на меня большими глазами, а на её милом лице с округлыми щёчками застыло испуганное выражение.
— Извини, что напугал, — с вымученной улыбкой сказал я ей, принял сидячее положение и скользнул взглядом по её огромной груди. Подушки, что ли, она под ночнушку засунула? Размер, пятый, не меньше. Да и зад — шик и блеск. Оттопыренный, мощный. А на ногах у неё красовались сапоги Петровича. Сам же мужик босиком стоял на покрытом влажной плёнкой каменном полу и мог похвастаться лишь штанами да рубахой с пятнами крови.