Игрок резко повернул голову, и примотанный к древку ножик скользнул по его щеке. Клинок вскрыл кожу, будто консервный нож банку с томатной пастой. По щеке зарычавшего орка заструилась кровь, а его свирепый взор вонзился в меня, словно раскалённая пика. У меня аж от страха внутри всё смёрзлось в один комок, а грязные волосы зашевелились на затылке.

Повезло, что летунья с блеском воспользовалась ситуацией. Она с пронзительным криком ударила саблей по правой ноге игрока. Тот распахнул желтозубую пасть и заорал от боли. А обагрившаяся кровью нога не смогла удержать орка. Он грузно упал набок и уже лёжа подставил топор под удар летуньи. Сталь встретилась со сталью, родив громкий металлический звон, скальпелем полоснувший по ушам.

Следующий удар зеленокожий тоже отбил, а затем надсадно захрипел, пуская пену и пузыри. Его глаза стремительно краснели от лопающихся капилляров, а в душе загорелось страстное желание выжить. Да только уже всё было почти кончено. Движения орка быстро замедлялись, намекая, что ему конец.

Подобный поворот мигом сказался на настроении голозадых. Они с ужасом в вытаращенных зенках уставились на издыхающего лидера. И их выдержка дала трещину шириной с Ла-Манш. Не сговариваясь, зеленокожие бросились в кусты.

Летунья же двумя ударами отсекла голову уже не сопротивляющегося орка-игрока. А я схватил своё копьё и замер, буравя девку напряжённым взглядом. Та ответила мне подозрительным взором льдисто-голубых глаз с азиатским разрезом. Они двумя звёздами выделялись на её алебастровом личике с аристократическими чертами и полными губами.

Мордашка девчонки была настолько совершенной, что рядом с ней любой мерседес казался жалкой поделкой двоечника на уроке труда. А уж от вида её крепеньких, налитых грудей с розовыми сосками и плоского животика меня бросило в жар. Однако я всё же обратил внимание на бледные линии симбионта, красующиеся между её холмиками. Летунья тоже игрок и это надо учитывать.

Я покашлял в кулак и начал говорить, почувствовав проникший в солнечное сплетение опыт, полученный за орка:

— Так, милашка, ты меня не бойся. Я не бью женщин… красивых. А ты красивая. Правда, совсем не понимаешь меня, поэтому тебе плевать, что я говорю. Но тембр моего голоса должен слегка расслабить тебя. К тому же я не делаю резких движений и спас тебя. В любом фильме ты бы уже отдалась мне прямо на этом пляже под светом лун. И нашим стонам вторил бы голос прибоя…

— Хм-м-м, — внезапно хмыкнула летунья и усмехнулась, словно поняла мои слова. А затем она по-русски выдала удивительно певучим голосом, за который надо сразу давать три «Грэмми» и повозку «Золотых граммофонов»: — Если ты и будешь стонать, юнец, то лишь от боли, ежели попробуешь хотя бы прикоснуться ко мне. Я вспорю твоё брюхо и натолкаю туда камней.