— Брима Кора, — произнесла она задумчиво. — Я помню ее. Смутно.

— Она тоже надеялась на исцеление?

— Все на это рассчитывают. Но то был безнадежный случай. — Амина облизала губы, и от прикосновения ее быстрого языка они стали еще ярче. — А ты силен.

— Был. — Мой голос прозвучал глухо и устало.

— Даже сейчас, перекованный, ты умеешь то, на что многие мои слуги не способны. Но когда ты станешь собой прежним, все вернется.

Амина наслаждалась моим недоверием и пробуждающейся надеждой. Отчаянным желанием дэймоса получить прежнюю силу.

Никто из темных сновидящих не мог даже представить, что перекованный может не хотеть стать прежним. Вновь обрести власть над спящими, купаться во вседозволенности, подчинять и упиваться этим…

Я смотрел на Амину, почти не видя ее улыбающихся чувственных губ, насмешливых морщинок у глаз, проникающего взгляда, и думал. А действительно ли я так не хочу этого? Представилось на миг — если бы можно было все вернуть, вырезать те годы, когда я был лишен своих истинных возможностей… Я, правда, не желаю этого? Или все же где-то в глубине души шевельнулось острое и болезненное ожидание невозможного?

— Что ты хочешь взамен, брима Амина?

— Верного служения. — Она снова улыбнулась, показывая, что понимает, как напыщенно звучат ее слова. — Ты готов на это?

— Служения тебе? Или какой-то великой, далекой, непостижимой цели? Что я должен делать?

— Искушать, — ответила она, и я понял, что больше ничего не узнаю. — Так ты готов?

— Если ты сможешь исцелить меня.

— Безусловно. — Ламия поднялась и подошла вплотную ко мне. Я почувствовал все нюансы запаха ее благовоний. — Либо наша сделка состоится, либо ты умрешь.

— Когда ты планируешь начать?

— Сейчас. Если ты хочешь этого.

— Хочу.

— Будет больно.

Она опустила руку мне на плечо, и меня пронзило мгновенное, глубочайшее сожаление. Теперь можно было не притворяться хотя бы перед самим собой. Мой укрощенный, выжженный дэймос рвался на волю.

Я накрыл ладонь Амины своей ладонью, крепко сжал. Ее пальцы были обжигающе холодными, словно я держал ломкие сосульки, которые, прежде чем растаять, выморозят мою руку до костей.

— Не бойся, — шепнула она, мягко освободилась и, легко прикоснувшись к моей груди (еще один укол холода), заставила опуститься обратно на скамью. Села рядом, касаясь бедром моего бедра, и я почувствовал — оно такое же холодное, как и руки.

Ламия наклонилась надо мной. Так близко, что ее черты расплывались перед глазами.

— Сейчас ты как выжженная земля, — прошептала она, обдавая меня горячим дыханием, вырывающимся из ледяных губ. — Обугленная, сплавившаяся от жара. Мертвая. Глупые люди считают, что на ней ничего не взойдет. Но они забывают, на пепле растут самые лучшее виноградники. Я помогу росткам пробиться из глубины.