Но раненый был еще жив. Услышав голос, он попытался забиться поглубже. Рука встрепенулась и снова замерла с коротким болезненным стоном.

— Не бойся, — проговорила Эни, как она надеялась, успокаивающим голосом. — Тебя никто не тронет. Мы тебе поможем. Вылезай, ну же.

На самом деле в ее голосе звучало отчаяние — страшно было представить, что какой-то ребенок погибнет вот так, до смерти перепуганным, истекающим кровью и страдающим от боли под гнилым крыльцом. И именно оно заставило раненого выползти: он понял, что его все равно вытащат отсюда — живым или мертвым.

Несколько долгих секунд Эми смотрела на него. Светлые волосы были перепачканы кровью, одежда разорвана в клочья, сквозь нее на теле виднелись глубокие раны, а на лице, таком же бледном, как и рука, застыло бессильное и в то же время вызывающее выражение. Он знал, что конец близок, но сдаваться все равно не хотел.

Эни прошибла волна ужаса.

Это был вовсе не ребенок, а эвендин.

Эни впервые видела эвендина так близко. Он лежал прямо перед ней, совершенно беспомощный, и рядом не было Готтрана или кого-нибудь другого, кто мог бы решить его судьбу. Но что было делать ей, Эни? Любую помощь эвендину могли расценить как преступление. Кроме того, он может быть еще опасен. Ведь использовал магию тот, приговоренный к смерти…

Шок в очередной раз вызвал к жизни Холодную Эни, и пока обычная мучилась сомнениями и страхами, она коротко сказала Родрику:

— Нужно внести его в дом.

Родрик не стал спорить. Он молча взял эвендина на руки и пошел за Эни.

Оставлять эвендина на виду было нельзя, и она выбрала комнату Юста: все равно он здесь почти не появлялся. Только Родрик положил раненого на кровать, как в проеме появилась Кристина. Ее лицо мгновенно стало почти таким же белым, как у эвендина.

— Он сильно ранен и не способен навредить, — сказала Эни беспрекословным тоном. — Нужно ему помочь.

— Вы ведь понимаете, что это — эвендин? — мягко произнес Родрик.

— Да, но нельзя же… Просто посмотрите на него.

Кристина молча повернулась и ушла. Эни приготовилась к худшему, но вскоре та вернулась с чистой тканью и попросила Родрика принести воды. Тот притащил тяжелую лохань и протиснулся к кровати.

— Я помогу, если поклянетесь, что сразу забудете об этом.

— Мы никому ничего не скажем, — сказала Кристина. — Но и вы постарайтесь об этом не упоминать.

Родрик кивнул. Он велел им промывать раны, а сам принялся умело перевязывать их. Эвендин, по-видимому, потерял сознание. Он не открывал глаза и лишь изредка глухо, почти неслышно стонал.

Проводя влажной тканью по его телу, Эни содрогалась больше от жалости, чем от страха. Раны были колотыми и резаными, нанесенными беспорядочно — создавалось впечатление, что эвендина хотели не столько убить, сколько заставить мучиться от боли. Его хрупкость колола сердце не меньше: сложно было отделаться от чувства, что пострадал невинный ребенок.