Ян Третьяков был выше, чем в моей памяти. Русые волосы, зачёсанные назад, зелёные глаза с таким холодным блеском, что казалось — он смотрит не на людей, а сквозь них. Родинка над губой — единственная неидеальная черта на его идеальном лице. На нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами, открывавшая татуировку на запястье.

Дата. 23.06.

Я вздрогнула.

Он посмотрел на меня — равнодушно, как на мебель. Его взгляд скользнул по моему мокрому шлему, по куртке в грязи, по пакету, из которого всё ещё капало.

— Вы опоздали.

Голос низкий, без интонаций.

— Простите, я упала. Дождь, яма на дороге. Стейк...

— Что со стейком?

Я молча открыла пакет. Он заглянул внутрь. Его лицо не изменилось — только уголок рта чуть дёрнулся.

— Вы привезли мне суп из рибая, — сказал он. — Я такого не заказывал.

Я сжала зубы. Если бы он закричал, мне было бы легче. Если бы он вызвал менеджера, устроил скандал — я привыкла к этому. Но это спокойное, ледяное презрение было хуже любого крика.

— Я оплачу заказ, — сказала я. — Из своих.

— Вы работаете курьером. Сколько вы зарабатываете за смену?

Это было жестоко. Точно рассчитано — ударить по самому больному. Я посмотрела на него в упор.

— Достаточно, чтобы не умереть с голоду. Но не настолько, чтобы пережить потерю пяти тысяч. Так что, если вы не против, я пойду разорюсь в другом месте.

Я развернулась и пошла к выходу, хромая на разбитое колено. Каблуки администратора зацокали за спиной, но я не обернулась.

На улице дождь наконец прекратился.

Я села на скутер и выдохнула.

Пять лет. Пять чёртовых лет я строила новую жизнь — без ресторанов, без критиков, без славы. Я работала курьером, потому что никто не брал бывшего шеф-повара с испорченной репутацией. Я растила сына одна, потому что муж ушёл к коллеге, когда ресторан закрыли и деньги кончились. Я спала по четыре часа в сутки, потому что долги росли, а заказов становилось всё меньше.

И вот теперь, после всего этого, судьба решила пошутить — столкнуть меня с ним. С человеком, из-за которого — нет, не из-за него, из-за его кузена, я потеряла всё.

Ян Третьяков даже не вспомнил меня.

Конечно. Я была для него просто курьером в мокрой куртке. А он был для меня — всем, чем никогда не станет.

Я вернулась домой в половине одиннадцатого вечера.

Наша малосемейка на окраине встречала меня запахом жареной картошки от соседей и вечным гулом лифта, который не чинили с девяностых. Квартира в сорок метров, где мы с Романом ютились на двух крошечных комнатах, сейчас казалась мне дворцом — после сегодняшнего унижения я была готова целовать каждый квадратный сантиметр нашего линолеума.