— Когда едем к деду?

— Через час.

Глеб Сергеевич лежал в хосписе на юго-западе Москвы. Палата была светлой, пахло лекарствами и почему-то яблоками. Старик с живыми глазами и прозрачной кожей повернул голову, когда мы вошли, и сразу посмотрел на меня.

— Та самая? — спросил он у Яна.

— Та самая, — ответил Ян. — Мила.

— Подойди, девушка.

Я подошла. Села на стул рядом с койкой.

Глеб Сергеевич взял меня за руку. Его пальцы были холодными, но цепкими.

— Хорошую выбрал, — сказал он. — Я боялся, что ты один умрёшь.

— Дед, — начал Ян, но старик поднял руку:

— Помолчи. Я с ней говорю.

Он посмотрел мне в глаза.

— Ты его любишь?

Я замерла.

— Дед, — снова сказал Ян.

— Не мешай. Я хочу знать правду.

Я смотрела на старика и не знала, что ответить. Правда была сложной. Я не любила Яна. Но я не могла забыть тот вечер в кафе, когда он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком на земле.

— Я его уважаю, — сказала я наконец.

— Это не любовь, — вздохнул дед.

— Но это начало.

Старик улыбнулся. У него не было зубов, и улыбка была страшной и трогательной одновременно.

— Хорошо, девочка. Я верю тебе. Спой мне что-нибудь.

— Что?

— Что хочешь. Я люблю песни.

Я растерялась. Но потом вспомнила, как пела Роману, когда он болел в детстве. Как пела себе, когда готовила ночью на пустой кухне. Как пела, чтобы не сойти с ума.

Я запела тихо, вполголоса: «Вот кто-то с горочки спустился...»

Дед закрыл глаза и улыбнулся.

Ян сидел в кресле у окна и смотрел на меня. Не отрываясь. В его взгляде было что-то новое — не холод, не цинизм. Что-то другое.

Я не знала, что это.

Но я боялась узнать.

Глава 4. Ян

Глава 4. Ян

Глава 4. Ян

После хосписа я вёз Милу домой молча.

Она смотрела в окно, на проплывающие фонари, и я смотрел на её отражение в стекле. У неё был профиль, как на старых монетах — чёткий, с гордой линией носа и упрямым подбородком.

— Ты хорошо поёшь, — сказал я, когда мы остановились на светофоре.

— Я не пою.

— Только что пела.

— Это не считается. Это для деда.

— Для деда считается.

Она повернулась ко мне. В её глазах горел тот самый вызов.

— Ты привёз меня к нему, чтобы проверить? Чтобы посмотреть, как я буду играть роль перед умирающим?

— Нет. Я привёз тебя, потому что он хотел тебя увидеть.

— Правда?

— Я никогда не вру.

— Ошибаешься. Ты врёшь каждый день. Себе. Ему. Мне. Ты врёшь, что тебе не нужны чувства. Что ты холодный. Что ты не способен любить.

— Я не вру.

— Тогда почему ты смотрел на меня в хосписе, как будто я разбила твоё сердце?

Я замолчал.

Потому что она была права.

Я смотрел. И не мог отвести взгляд. Когда она пела деду, я вдруг увидел её не как «инвестицию» и не как «контракт». Я увидел женщину, которая потеряла всё, но не потеряла себя. Женщину с разбитым коленом и гордым подбородком. Женщину, которая ненавидит меня за то, что я купил её.