Сайлас реагирует мгновенно. Его тело напрягается, рука движется к парню, прежде чем он останавливает себя. Я вижу, как его лицо быстро меняется от гнева к пониманию, затем к самоконтролю. Рабочий, не осознавая, что чуть не произошло, просто смотрит на повреждение и бормочет извинения.

Я подхожу и встаю рядом с Сайласом, достаточно близко, чтобы наши плечи касались. Я не протягиваю руку к его руке, не здесь, с таким количеством глаз на нас, но я позволяю своей руке лежать на столе рядом с его, наши мизинцы на расстоянии волоска.

— Это можно починить, — тихо напеваю я, только для его ушей. — Дерево и штукатурка — просто материалы. Их можно исправить.

Он понимает, что я имею в виду, без слов. Дом переживал и худшее, и иногда вещи должны сломаться, прежде чем они смогут исцелиться. Он кивает, и я вижу, как напряжение уходит с его плеч.

— Первоначальные мастера закладывали резервирование, — отвечает он, его голос снова ровен. — Все важное существует в нескольких формах.

Рафе подходит с чертежами в руках, огрубевших от работы.

— Мы готовы к восточному крылу, как только вы скажете слово. Доктор Рао уже рвется начать обустройство своих клинических помещений.

— Завтра, — решаю я, делая пометку в журнале. — Нам с Сайласом нужно проверить структурную целостность проходов, соединяющихся с этой секцией.

Рафе кивает без вопросов, что я очень ценю. Он принимает наше партнерство таким, какое оно есть, и никогда не копается в очевидной странности нашей ситуации. Возможно, жизнь в этом городе научила его, что некоторые вещи лучше оставить в покое.

Когда рабочие заканчивают уборку, дом оседает вокруг нас, старые балки скрипят, солнечный свет пересекает пол. Даже воздух кажется другим в комнатах, которые были закрыты годами.

Сайлас стоит рядом со мной в центре главного зала, его глаза следят за последним светом дня, просачивающимся сквозь недавно открытые окна.

— Ты чувствуешь разницу, — говорит он, голос едва громче шепота. — Воздух теперь движется правильно. Дом вспоминает, как дышать.

Я тянусь к его руке, наши пальцы наконец соприкасаются, теперь, когда рабочие ушли.

— Нет, — мягко говорю я, — дом не вспоминает. Это мы учимся дышать вместе с ним, как пробуждение к чему-то, что всегда было здесь.

Его пальцы переплетаются с моими, прохладные и осторожные, каждая точка контакта — вопросительный знак. Его большой палец гладит мои костяшки раз, другой — безмолвное признание чего-то все еще хрупкого между нами.

— Партнеры, — говорит он, слово несет вес столетий, а не недель. — В дыхании. В памяти. Во всем.