— А еще, госпожа, — заговорщицким голосом произнес Калахас, — в Энгоми высокородные дамы теперь льняные платья носят, в мельчайшую складочку собранные. У моей жены такое есть. И обошлось оно столько, что и выговорить страшно. Я вам скажу, мастерицы, которые умеют такие платья шить, за год дом за стеной Энгоми покупают. Сложнейшее дело, госпожа. И нагревают ту ткань, и пчелиным воском пропитывают, и в костяных пластинах зажимают. Зато, если у какой богачки такого платья нет, то на нее теперь, как на пастушку простую смотрят. Не человек она для гордячек наших.

— Да неужто? — всплеснула руками Хеленэ и глупо захлопала белесыми ресницами. Ей подобная роскошь даже во сне привидеться не могла.

— Я вам закажу такое, — ответил Калхас, макая лепешку в вино. — Купцы с другим товаром привезут.

— У тебя что, жена появилась? — с брезгливым любопытством спросил Менелай, который необходимость сидеть за одним столом с худородным судьей считал немалым для себя унижением. Да и чисто выскобленный загорелый череп, и повязка на глазу вызывали у Менелая лишь отторжение. Уж очень непривычен вид судьи здесь, где прическа — главная краса спартанского мужа.

— Мою жену зовут Поликсена, — спокойно ответил Калхас. — Она хорошего рода. Ее отец — царь Париама, правитель Вилусы. Ты должен его помнить, мы же осаждали его город. Государь возвысил меня, сделав своим родственником.

— Вот даже как? — изумленно посмотрел на него Менелай, а потом криво ухмыльнулся. — Значит, и мне ты теперь тоже родня. По жене…

Хеленэ, из глаз которой брызнули слезы, выскочила из-за стола, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, и пропала в полутемных коридорах дворца. Только дверь хлопнула где-то вдалеке.

— Пора, — тяжело поднялся Менелай. — Люди ждут.

От царского дворца до священного дуба — рукой подать, а уж на колеснице — так и вовсе. Калхас, который торжественно облачился в свой страхолюдный шлем, важно прошел через людское море, тут же расступившееся перед ним, и сел на свое место. Шепотки в толпе смолкли, и на него уставились сотни любопытных глаз.

— Славьте Морского бога, люди, и царя Энея, сына его! — пророкотал он.

— Вам дозволено принести свои жалобы к стопам судьи Калхаса, — важно произнес писец, макнувший гусиное перо в чернила из дубовых орешков. — Кто будет первым?

— Вот ты! — Калхас повернул жуткий хрустальный глаз в сторону бабы, стоявшей ближе всех. Та обрадовалась поначалу, но, сделав шаг вперед, впилась взглядом в жуткую маску, через которую на нее взирал сам бог, побледнела и осела наземь, потеряв сознание от ужаса.