Их многое разделяло: соперничество в великой Игре, старая вражда родов и нынешняя предназначенность Афины для огромной власти — при нежелании Фокса иметь с властью ничего общего. Но всего сутки назад эта женщина отдалась ему и призналась в любви. А любовь выше законов и правил, она правило и закон сама в себе, с ней нельзя не считаться. Одиссей уже видел, как ненависть или любовь одного человека к другому меняет судьбы отдельных миров и целых звёздных империй. А ещё он помнил, какой Афина была в его руках, такое нельзя подделать. Он не мог относиться к ней, как к чужой — хотел он этого или нет, Афина стала своей. Человек без апгрейдов был старомоден, и для него близость значила больше, чем просто мимолётный жест. Куда больше.

Так и получалось, что Фокс влюблён в Ану, но уже не может равнодушно относиться к её старшей версии, с которой они разделили не просто наслаждение и страсть — а единение, пусть и краткое, но ярчайшее в его жизни за много лет. И единственное за короткую жизнь Афины.

В общем, ситуация с девушкой и богиней была запутаннее, чем щупальца Схазмы. Зато на её фоне новое испытание Древних казалось умеренно-простым. Впрочем, именно четвёртый символ был довольно сложен: он вмещал усреднённое веретенообразное тело, четыре маленьких круга слева внизу, выстроенных в диагональ, и четыре справа: два самых верхних были синие и целые, а два нижних расколоты и серы.

— Ну тут очевидно! — рассмотрев изображение, пшикнул Свийс. — У чьей статуи правая ладонь, то есть чаша, по итогам испытания выше будет, те и пройдут в финал. А двое недотянувших отправятся в бездну.

— Начнём.

Охотек деловито встал напротив себя, его статуя была слегка крупнее оригинала, но даже так не могла сравниться с ним по представительности и жадности. Одутловатые щёки настороженно дулись, и Фокс отметил, что олигарх снова крутит в руках брелок-цветок цедаров. Тот самый, что позволял ненадолго выйти из реальности в небытие, чтобы избежать любой угрозы.

Когда все четверо встали напротив своих статуй, над левой чашей каждого возник сияющий синий вопрос. Одиссей не раздумывал, в его владении было только две по-настоящему важных сущности, и сейчас следовало поставить ту, что менее ценна. Он накрыл чашу ладонью, зажмурился и загадал, что ставит на кон, так как не мог физически водрузить это на весы. Тело пронзило странное ощущение падения и пустоты, он пошатнулся и сдавленно выдохнул, но кроме Афины этого никто не заметил — для каждого был слишком важен собственный шаг.

Все сделали ставки; Геометрис простёр к чаше излом пространства, по нему прошла вибрация, и вниз упала одна-единственная песчинка.