Беззубый широко растянул черный рот, в глубине которого угадывались последние, то ли два, то ли три зуба. Кирилл, да, я и сам иногда забывал, что его так зовут. Звали. Он как будто обрадовался, что Егор узнал его, хотя что-то не давало мне покоя.
— Вот это да, пацан! Вот это да! Ну и ну! — закудахтал он, тряся бородой. — А ты там был? Был там? Когда с моих ребят на ходу мясо сошло, был ты там тогда? Что видел, где был⁈
До меня дошло то, что сразу понял полоумный Беззубый. Егор не мог знать его имени. Значит…
— Мать тебе показала? — больше было некому, но я решил уточнить. — Показала, с чего все началось, да, Егор.
— Ты даже не представляешь, сколько, — хмуро кивнул он.
— Значит, ты знаешь? Про Дениса…
— Про отца, про вместилища, про все, — перебил меня Егор. — Что видели вы, чем делились с моей матерью, и что видела она, это теперь во мне.
— С детьми всегда так, — попытался пошутить я. — Не скажешь сам, узнает на улице.
Мне было не по себе. Хотя, кому я лгу⁈ Мне захотелось провалиться сквозь землю, вновь оказаться в кошмарном лабиринте Седого Незрячего, что угодно, лишь бы не здесь. Егор смотрел на меня очень серьезно, и я вновь увидел в нем Дениса. Того, каким он стал, когда сделал из себя вместилище.
— Я не осуждаю вас. Я понимаю, почему вы так поступили. Но вы не видите картины целиком, вы не знаете, что было дальше, после того…
В голосе Егора звучала мудрость столетнего старца, но все же он дрожал от подростковой обиды. Беззубый вдруг подался вперед, едва не касаясь парня угреватым носом. Он как будто пытался заглянуть ему под кожу. Я уже увидел это, и бессильно привалился к металлическому шкафу. Как я мог быть таким слепым? Почему не распознал сразу? Егор грустно улыбался, ожидая нашего прозрения.
— Боги Извечные! — протянул Беззубый. — Пацан, да ведь ты — Печать!
XVI
Здесь был рай. Здесь был ад. Вальхалла и Нифльхейм, Аид и Олимп, Обетованные небеса и Преисподняя, все вместе, не пересекаясь, но взаимосвязано. Долгие годы мы постигаем силы, что по нашему недосмотру едва не вырвались во внешний мир, а кажется, что приступили только вчера. Не сразу, но мы поняли, что здесь не только пространство подчиняется иным законам, но и само время.
— Помнишь свой первый день? — спросил я Егора. — Когда ты сошел на перроне Бограда, что ты увидел?
Егор задумчиво покрутил кольцо в ухе, вспоминая. А я вспомнил, что такая же привычка появилась у Дениса, в самом конце, когда уже ничего нельзя было исправить. Когда болезнь настолько запущена, что таблетки не помогают, и выход один — резать по живому.