Придерживаясь за стены дрожащими руками, я кое-как поднялся на ноги. Камень под пальцами был теплым, он дышал и двигался. Я стряхнул с одежды сороконожек, одернул ворот рубашки. В бороде, волосах и под ногтями застряла жирная земля. Рана в боку снова открылась, наполняя стерильный воздух солоноватым запахом крови. Я выпрямился, насколько мог. Все закончится здесь.
Не видя ничего дальше двух метров, я все же почувствовал, что передо мной пещера невероятных размеров. Здесь гулко перекатывались звуки, множились, отраженные жутковатым эхом, — звонкий стук капель, шорох голых кольчатых тел, клекот рассерженной чуди, далекий рокот обвалов. Все они сливались в единый потаенный глас подземелья, где нет места человеку. Здесь веял сухой ветер, несущий запахи горящего камня. Я стоял на краю ожившей тьмы и меня трясло.
Руки отыскали в карманах зажигалку и мятую пачку «Честера». Губы не слушались, не могли справиться с сигаретой. Влажные пальцы скользили по колесику дешевой одноразовой зажигалки. Огонек вспыхивал, и тут же гас, будто испугавшись нависшего мрака.
Дьявол! Для кого я развожу это бравурное дерьмо⁈ Перед кем пытаюсь сохранить лицо⁈ Руки бессильно повисли, роняя сигареты и зажигалку. Я упал на колени и обреченно завыл, порождая сотню акустических отражений. И приняв мой ужас, мою боль и мое отчаяние, как подношение, Седой Незрячий, Извечный и Непостижимый, вырвался из тьмы, явив на мгновение свое чудовищное рыло. Звездоподобные отростки обхватили мою голову, и я услышал, как ломаются шейные позвонки, зажатые между огромными зубами.
Не имея сил, чтобы сбросить настройки, я чувствовал все, и страшно сожалел, что не могу закричать. Считается, что отделенная от тела, голова способна прожить еще несколько секунд. Глядя, как разъяренный Магьян Кербет рвет мое тело, я досчитал до двадцати шести. После этого я умер.
XII
Машина, ползла по ухабам разбитой грунтовки Пятого круга. Из-под буксующих колес вылетали комья земли и перетертая в кашу трава, а среди реликтовых стволов двигалось что-то большое, медлительное, и шумел лес, кричали неведомые птицы, и прыгали с ветки на ветку уродливые крылатые твари. Гор помнил слова матери, помнил щелчок рубильника у себя в голове, и… и все.
Глаза Гор открыл уже в гостиной пентхауса на проспекте Якова Брюса. За панорамным окном растекались весенние сумерки, особо заметные без уличного освещения. Диван, казалось, все еще помнил тепло его тела. Мать сидела в том же кресле, где сидел Влад во время их ночной попойки. Она смотрела странно, с каким-то нездоровым интересом. С таким взглядом сковыривают с ранки засохшую, но все еще болезненную коросту.