Это рассказал мне Филипп, когда-то учивший герцога фехтовать, а теперь ставший управляющим руанского дворца. Одно время он был в опале, но после моего совета Генриху возобновить тренировки с Филиппом, об учители опять вспомнили и потом наградили спокойной и доходной должностью. Филипп не забыл, благодаря кому в его жизни произошли перемены к лучшему, сказал мне на прощанье:
— У Генриха сейчас очень трудный период. Анжуйские и нормандские бароны, подзуживаемые французским королем, затевают мятеж. Летом ему нужна будет любая помощь. За ценой он не постоит.
— А есть чем заплатить? — поинтересовался я.
— Обычно у мятежников отбирают владения и раздают тем, кто помогал бороться с ними, — ответил Филипп.
Это я и сам знал. Вот только земли на материке мне не были нужны. Разве что обменять их потом на английские? Я, как обычно, не сказал ни да, ни нет. Посмотрим, как будут обстоять дела в Англии, после чего и будем принимать решение.
В Бристоле я собрал оброк и расплатился с Вильямом Фиц-Робертом, графом Глостерским. Оказалось, что он скупил все вино, привезенное двумя моими бригантинами, и заказал еще. Скоро к нему должно было пожаловать много гостей. Граф собирался устроить турнир по случаю объявления Евстахия наследником короля Стефана.
— Все бароны и рыцари королевства принесли ему клятву верности, — сообщил мне Вильям Фиц-Роберт.
— Видимо, я не являюсь бароном королевства, — сказал я.
— Я имел в виду, из тех, кто воевал на стороне короля Стефана, — уточнил он.
— Роберт де Бомон тоже? — поинтересовался.
— Граф Лестерский заболел и не смог приехать, — ответил граф Вильям.
— Видимо, он заболел после того, как в прошлом году король Стефан попытался захватить Вустер, который принадлежит Галерану де Бомону, — решил я и спросил иронично: — Теобальд, архиепископ Кентерберийский, присутствовал или тоже заболел?
— Архиепископ, к сожалению, сбежал во Фландрию, — признался граф Глостерский.
— Значит, гражданская война продолжается, — пришел я к выводу.
— Никто из баронов не хочет воевать, — возразил Вильям Фиц-Роберт.
— Войну можно начать, когда хочешь, но нельзя закончить так же легко, — просветил его.
Уже во время швартовки в Беркенхеде я понял: что-то случилось. Касалось это что-то меня лично, потому что все избегали смотреть мне в глаза. Никто не хотел быть черным вестником. Эту тяжкую ношу взял на себя аббат Гамон де Маскай, прибывший на пристань.
Смущенно покашляв, он тихо произнес:
— Ребенок умер, а графиня пока жива.
— Кто умер? — не понял я. — Ричард или Роберт?
— Нет-нет, старшие сыновья живы, — быстро успокоил меня аббат. — Умер тот, которого рожала графиня. Мы ничем не могли помочь ей. На всё воля божья!..