Я быстро набрал отряд из сержантов и лучников в количестве около трех сотен и на шхуне переправился вместе с ними на противоположный берег устья реки Ди. На границе с Гвинеда мы встали лагерем на холме, поросшем соснами. Шел дождь, мелкий и нудный. Солдаты быстро соорудили шалаши и навесы, развели костры и занялись приготовлением пищи. Роберт остался командовать отрядом, а я поехал вместе с Джоном и десятком сержантов к горе, на которой сидел в осаде король Генрих с остатком своей армии. Впереди скакал сержант с белым флагом, который сообщал о наших мирных намерениях. Следом за ним следовал другой сержант с моей хоругвью. Надеюсь, ее еще не забыли в этих краях.

На валлийский разъезд наткнулись примерно часа через три после въезда на территорию Гвинеда. Я чувствовал, что за нами следили и раньше, но не показывались. Наверное, послали гонца, чтобы узнать, что с нами делать. Из леса выехали на неказистых лошаденках три лохматых валлийца в кожаных шапках и доспехах, вооруженные дротиками и небольшими щитами. Они преградили дорогу, но воинственности не проявляли. Мой отряд тоже остановился.

Я подъехал к валлийцам и сообщил:

— Еду на переговоры с Оуайном ап Грифидом, правителем Гвинеда.

— Мы тебя проводим, — сказал один из всадников.

Они развернулись и поскакали впереди. Мы последовали за ними. Меня все время не покидало чувство, что за нами следят из леса. Стоит сделать неверное движение — и получишь стрелу в голову или грудь.

Гвинедская армия разместилась в долине возле горы, поросшей густым лесом. Лагерь был оборудован в лучших традициях римских легионов: обнесен рвом и валом с частоколом. На этом, правда, все сходство и заканчивалось. Караула на въезде я не заметил. Внутри ограждения шатры и шалаши стояли, как придется. Правитель Гвинеда Оуайн ап Грифид расположился в большом красно-синем шатре, который раньше принадлежал королю Генриху. Он встретил меня возле входа. Вышел без головного убора, отчего ветер трепал длинные седые волосы. Поверх луженой кольчуги был накинут плотный черный плащ с тонкими красными косыми полосками. Рядом с Оуайном Гвинедским стоял Умфра. Лицо моего бывшего вассала пополнело и напиталось властностью. Он ведь теперь лорд, не знаю, правда, чего. Оба, приветствуя, приобняли меня и Джона.

В шатре стоял грубо склоченный стол, на котором на прямоугольном куске белого и не очень чистого холста лежали два каравая пятнистого хлеба, початый, копченый, свиной окорок и пучок лука-порея. По обе стороны стола находились широкие и грубые лавки, на которых, наверное, ночью спали, потому что топчан в шатре был всего один. Он был сколочен из досок и выстелен сеном, поверх которого лежали две овчины. Следом за нами в шатер зашел слуга с глиняным кувшином литров на пять и четырьмя глиняными чашками. Поставив две на одной стороне стола, а две на другой, наполнил их вином, запах которого мне показался знакомым, и сразу вышел.