— А может, гиацинты? — спросил я, кладя перед ней почти полностью исписанный двойной листок.

— Может… но на ваши оценки это никак не повлияет, — строго сказала женщина, поправив кудри.

— И как такой божий одуванчик оказался в этом… училище? — задумчиво проговорил Леха, когда мы группой уже вышли из здания.

— Ясно как, хотела помогать детям, осталась на учебных, а не руководящих должностях, — пожал я плечами. — Так. Вы идите, на ужине встретимся, а мне еще надо в одно место заглянуть.

С этими словами я отделился от толпы и направился прямо к административному корпусу. Перед тем как войти, снял и спрятал наушник и «око», освободившись от наблюдения. И только потом прошел по короткому коридору в сторону учительских общежитий. Сейчас наблюдатели мне были совершенно ни к чему.

— Иванов? Какого черта ты здесь делаешь? — пьяно проговорил учитель, когда я ввалился в его комнату-квартиру. Почти такую же по размеру, как в женском общежитии. Метров двадцать-тридцать. Из-за хлама и горы бутылок, стоящих буквально повсюду, не разобрать. При этом видно, что либо сам Гаубицев, либо кто-то другой регулярно делал попытки прибраться и выносил мусор.

— Вы бы отдали руку за то, чтобы унять боль? — спросил я, глядя в мутные глаза преподавателя.

— Пошел вон отсюда, щенок! — зарычал Гаубицев, собираясь кинуть в меня бутылкой, но я даже не пошатнулся. Злобно выругавшись, Михаил рухнул на незаправленную кровать. — Прочь.

— Что лучше потерять, руку или разум? — снова спросил я, и Гаубицев грустно посмотрел в мутное окно, за которым было серое питерское небо над черно-серым лесом, давно лишившимся всей листвы. И дождь, смывающий границы между первым и вторым.

— Руку, — тихо проговорил преподаватель. — Если бы можно было выбирать, я бы отказался от руки. Но это ничего не изменит. Ничего…

— Только если в это верить, — усмехнулся я и, подойдя ближе, надавил на несколько точек у сустава, на плече и у основания шеи. — Но есть и другой вариант. Может, вернув разум, вы сможете вернуть и руку.

— Что?.. Что ты сделал? — ошарашенно проговорил Гаубицев, ощупывая собственную обезображенную конечность. — Я ее не чувствую! Эй, а ну, стой! Что ты сделал?

— То, что придется повторить завтра. Если вы будете готовы об этом попросить, — сказал я, на мгновение замерев в дверях. — Но вначале проспитесь.

Служебно-хозяйственный корпус. Кабинет директора личной безопасности.

У Сергея всегда был отличный нюх на неприятности. Как на свои, так и на чужие. Это не раз спасало его на фронте, а затем в бурлящей «светской» жизни. Нельзя сказать, чтобы из всех передряг он вышел с плюсом, но то, что творилось сейчас, с каждым днем все больше веяло даже не опасностью, а откровенным пиздецом.