Воздух вокруг нас загустел, наэлектризовался до предела. За спиной я услышал сдавленное ругательство Алексина и почувствовал предупреждающий жест Марцевича. Мои товарищи сдвинулись с места, готовясь, наверное, броситься мне наперерез, если я сорвусь. Но я не собирался поддаваться жалким попыткам Казимира вывести меня из себя.

Я резко поднял руку, останавливая гусар. Этот вызов был адресован лично мне, значит, я сам с ним и разберусь.

— Ваши оскорбления, пан, — ответил я ровно, глядя Казимиру прямо в глаза, голос мой не дрогнул, — столь же пусты, как и ваша манера появляться там, где вас не ждут. Если вам не хватает внимания, советую обратиться к распорядителю бала. Может, выделят минутку между вальсом и кадрилью.

Сарказм сработал как красная тряпка на взбешенного быка. Казимир мгновенно побагровел, скулы заострились. Но прежде чем он успел что-то выкрикнуть, вперёд шагнул один из его спутников — коренастый брюнет с тяжёлой челюстью.

— Ты, гусарская вошь, недостоин даже пыли с сапог пана Казимира! — проревел он, резко срывая перчатку с руки. Белая лайка мелькнула в лунном свете, словно взметнувшаяся птица. Шляхтич швырнул её к моим ногам, — За оскорбление! Завтра, на рассвете, у Каменной Балки! На боевом оружии, на саблях!

Я не сдвинулся с места, чтобы подобрать брошенный предмет. Лишь чуть заметно кивнул шляхтичу, глядя на перчатку у своих сапог.

— Принято. Шесть утра. Не опоздайте.

Едва я договорил, как вперёд выступил следующий поляк — высокий, худой, с лицом аскета и горящими фанатичным блеском глазами. Какие-то они все нервные, эти поляки. Заводятся с полуслова.

— И я вызываю тебя, убийца! За кровь невинно павших! — Его перчатка шлёпнулась на землю рядом с первой. — Там же! В семь!

Затем вперёд вышел третий, с бегающими глазами и с голосом, дрожащим от ненависти:

— Моего кузена ты заколол, как свинью! Завтра! В восемь! У Балки!

Четвёртый, молчаливый и мрачный, просто бросил свою перчатку к уже лежащей кучке, не утруждая себя словами. Его взгляд говорил сам за себя — обещание смерти.

Наконец, в мою сторону шагнул сам Казимир. Он не спешил. Его движения были плавными, хищными. Он снял перчатку медленно, почти ласково, и бросил её аккурат поверх остальных. Его улыбка была ледяной, как клинок.

— Чтобы ты не скучал в ожидании своей очереди к праотцам… — прошипел он, еле слышно. — Я буду последним. В полдень. Там же. Надеюсь, к тому времени ты ещё будешь способен держать оружие. Хотя… — он окинул меня презрительным взглядом, — … в этом я сомневаюсь.

Шесть перчаток. Шесть вызовов. Шесть дуэлей подряд. Начинающихся на рассвете и заканчивающихся в полдень. Расчёт был ясен: даже если я выживу в первых поединках, к последнему, с Казимиром, я буду измотан, ранен или просто обескровлен. Это выглядело как смертный приговор, оформленный по всем правилам светского этикета.