в два застеклённых мира, и стал смотреть на мостовые, простирающиеся радугами и скрещивающие гранатовые хрящи с зелёными отбивными; на образчики золота, которые чуть касались деревьев с переливающимися лучами; на солнечные ядра замерших двуногих и, наконец, на прохожих ненаглядного пола с розовыми чёлками и чувственными пейзажами ягодиц. Время от времени я видел, как среди пламенеющих засранцев появлялись сияющие фениксы. Мой импресарио ждал меня в условленном месте на восьмом перроне вокзала, и я с радостью вновь встретился с его пошлостью, со вкусом его щеки – таким знакомым, прямо как телятина с морковкой, с его волосами, из которых сочилась желтизна с киноварью, с его жучим интеллектом, с невероятно очаровательным прыщиком у правого виска и с лоснящимися по́рами его золотых часов. Я отыскал укромный уголок в купе первого класса и поудобнее уселся. То бишь я пристроил свои дубинки и, не долго думая, расставил ноги пошире. И вот в моей черепушке из раковых панцирей закрутились вселенные Чемпиона Мира Я наблюдал скопившихся людей, как вдруг, по наитию странному Я заприметил господина аптекаря или чиновника, Он отчётливо пах консьержами и пеликанами Опаньки! Мне нравилось смотреть, как его ощущения Усиливались, словно у травоядного зверя, А голова всерьёз напоминала мне те мгновения, Когда с огромной гантелей я засыпал, как любовник И ведь правда, в порыве какого-то истого преклонения и чего-то ещё, чему объяснения нет, Перед тем эгоистом, что свет Преломлял, пока я разливал его по бутылкам в глазах атлантически-синих, И с восторгом глядел на предплечье, как на священный предмет, Делая вывод, что живот у него подобен соблазнам витрины… Предъявите билет! Чтоб тебя! Я совершенно убеждён, что голос кондуктора отбил все вкусовые ощущения у 999 человек из 1000. В этом нет и тени сомнения, однако же я с уверенностью заявляю, что голос этот меня ничуть не смутил, и даже наоборот, он разлился по однотонному купе, словно ласковое чириканье пичужек. В итоге сиденья купе, если это, конечно, возможно, так похорошели, что я уже подумал, будто со мной приключился приступ атаксии. Тем более что я всё ещё неотрывно смотрел на того чёртова буржуйчика с его нежнейшей задницей и всё не мог понять, что такого хорошего может быть в тяжеловозе, дрыхнущем без задних ног напротив меня. Я думал: никогда ещё от усов не исходило столько телесности, но вот же, Боже мой! Я от тебя просто без ума: И пока сей аллофаг [167] По уши влюбился в твой чердак, Наши с тобой пиджаки Сиренево вяжут