— Что? Зачем? — смешиваюсь я.

Теперь баскетболист смеется не фальшиво, а вполне искренне. Не зло, больше удивленно. И этот смех раздирает грудную клетку на две негодующие половинки. Чего смешного я сказала?

— Детка, ты настолько наивна? — он придвигается ближе, внимательно всматривается в мое лицо.

Подается вперед, но я отстраняюсь, испугавшись, что поцелуй может повториться. У меня и со значительного расстояния мозг превращается в расплавленное мороженое. Лицо рядом с ним покрывается алыми пятнами.

И кажется, мой дерганый вид, его забавляет. Словно назло, с плеча слетает тонкая лямка топа.

Матвей все видит, непринужденно возвращает на место. В глазах застывают развязные искорки, и складывается впечатление, что он меня раздевает. Мысленно и совершенно бесстыдно.

Но это длится всего мгновение.

— Это Ника тебя заперла или кто-то по ее просьбе, — лениво бросает он.

— Вот же мразь, — по-детски хлопаю себя по губам. — Зачем ей?

Действительно, не соображаю. Меня и сама Ахматова предупредила, чтобы я осторожничала, а я... Видимо, это мой интеллект ограничен.

Расстроившись, я встаю. Догадываюсь, что в планы Матвея входила более продолжительная беседа, но весь спортивный комплекс за секунду мне осточертел.

Вероника не состоит ни в одной команде, спорт ее не занимает, но среди подтрибунных помещений она ходит с видом королевы. И у нее есть на то причины: папа спонсор и баскетбольной федерации, и гимнастов, и многих других.

Бесит!

— Открой, — я чуть ли взмаливаюсь. — Мне, правда, пора,

Прикрыв веки, Зарипов в кои-то веки соглашается. Поднимается, кивает мне и идет за своей сумкой и полотенцем.

Я терпеливо жду у больших дверей. Немного и побегу до раздевалок, чтобы отыскать телефон и отзвониться маме.

— Не беги, детка, — слышу, как поворачивается увесистый ключ в замке. — Я провожу. А то знаешь ли...

Я принимаю предложение, молча иду с ним бок о бок по темному коридору. В раздевалке не задерживаюсь, потому что Матвей и там не оставляет меня одну. Встал у шкафчиков и застыл.

— Может, заключим мир? — спрашивает он.

— А? — я уже вся в телефоне и проверяю скопившиеся сообщения. — Мир?

— Мир, — он повторяет, как для пятилетнего ребенка. — Разблокируй меня. Ты же должна меня как-то отблагодарить за свое спасение?

Во рту пересыхает.

Опаляю его огненным взглядом. По-моему скромному суждению, благодарность он получил, с лихвой. И то, снова ее вырвал.

— Не кривись, тебе не идет. Соглашайся на свидание. Когда ты свободна? Завтра? Послезавтра?

Странное дело, но мне не хочется отказываться. Внутри идет борьба с совестью и здравым смыслом. И все проигрывают. Вперед выходит жажда отомстить Ахматовой. По крайней мере, я так себе объясняю это непривычное желание.