У Марьяны было ловкое и гибкое, тренированное сильное тело. Она чувствуя подвох медленно открыла клетку и не спеша вышла. Совершенно не стесняясь своей наготы встала и расправила плечи. И молча взвилась в молниеносном прыжке. Но увязла словно муха в паутине в одном ярде от меня. Ее перекрутило, с треском мокрых веток ломая кости и она завопила.
— И уж точно не стоит плевать в хозяина мертвых будучи его рабами. Вы даже не представляете, что я с вами могу сделать. — Усмехнулся я отбрасывая скрученную словно мочалка девушку обратно в ее клетку. — Это тебе урок, больше плеваться не будешь.
Обошел прикованного Тита и продолжил.
— Я могу из вас троих слепить самое уродливое нечто, что только можете представить. Вы тысячи раз проклянете свою вечную жизнь. Ведь умереть вы теперь не можете, вы уже мертвы. Хотите вы этого или нет, теперь вы рабы. И выбора у вас всего два. Первый я озвучил. А вот второй — вы будете служить мне. Теперь я ваша семья.
Глава 15
Наверное, именно про это мне говорили: что мой дар особенный, и чем чаще я буду обращаться к нему. Тем быстрее будет черстветь мое сердце. Понемногу, по капельке. Но становясь таким же безжалостным, хладнокровным и безэмоциональным, как те твари, что я создаю. И тот безумец Морис, был живым подтверждением этому. Его больше не интересовало ничего, кроме собственных опытов и получения большей силы, большего могущества. Он не видел ничего в окружающих, больше не видя в них ничего. Принимая их за вещи, инструменты, за предметы интерьера, слуг или рабов, но не людей. Или они приносят пользу, или от них стоит избавиться. А лучше пустить на эксперименты. Почему-то именно эти слова мне вспомнились, когда я зашел в их лабораторию. А сейчас это место напоминало склеп. Кровь широкими мазками залила все вокруг. Оторванные руки, разорванные трахеи.
Я смотрел на своих бывших братьев и ничего не чувствовал. Лишь раздражение, не злость. И не за то что обокрали меня и пытались убить. Нет. Они были бойцами, инструментами. Какой смысл злиться на меч, что тебя ранил, злись на того, кто этот меч держит. Просто один старый хромой ублюдок решил, что у него хватает власти и полномочий решать за других, кто может покинуть семью, а кто нет. И смотря на выгрызенную шею местного куратора, я испытывал лишь раздражение. И в какой-то мере даже радость, что я больше не часть семьи.
Они были побеждены и сломлены. Сейчас куратор дрейфовал по темным водам, которые вскоре должны были поглотить его душу. Его ум оцепенел и не вынашивал больше хитроумных и жестоких замыслов, в нем царила пустота. Он пялился стеклянными глазами в сталактиты на потолке пещеры, и я с удивлением осознал, что вместо злости и жажды отмщения испытываю лишь раздражение и жалость. Часть меня, которая хотела… чего? Убить его? Эта часть была сродни старому куратору. Глядя на этого худого старика, я внезапно понял, что гляжу на то лживое зеркало в палаццо донны Леоны. Я смотрел на самого себя только в будущем — такого, каким мне суждено стать, если я не избавлюсь от мстительности.