Не хотел… – шептал бывший маг, пытаясь помочь ему: пережать жилу, придавить тканью рану. Петр в последний раз дернулся и не то всхлипнул, не то всхрипнул, а после уставился стеклянным взором в лицо бывшего мага. Тело его обмякло, враз став тяжелым, а лицо сделалось почти таким же бледным, как у Алексея. Все еще не веря в происходящее, Митя перевел взгляд с Петра на калеку. Тот сидел в своем кресле, абсолютно спокойный, будто это не он только что убил человека. Казалось, единственное, что занимает Алексея в сей момент, – это алые капли, медленно растекающиеся по темному сукну его сюртука, словно чернильные кляксы на пергаменте. – Какая неприятность, – вздохнул он, прищурившись на пятно, где кровь уже начинала сворачиваться в ржавые разводы. – Кровь так плохо отстирывается. Особенно когда она успевает въесться в шерсть… Ледяной взгляд скользнул к Мите: – Вы же не думали, господин Демидов, что я не могу за себя постоять? Или, может, надеялись, что коляска сделает меня беспомощным? Губы Мити дрогнули. Он сглотнул, остро ощущая металлический привкус страха на языке: – Ничуть. Комната вдруг показалась душной. Даже жар от камина, еще минуту назад ласковый, теперь обжигал кожу, как упрек. Алексей лениво провел пальцем по подлокотнику, счищая и размазывая чужую кровь, а затем задумчиво потер ее меж пальцами: – Я рад это слышать. Но спасибо за помощь. Хотя, – его тонкие губы искривились в подобии улыбки, – ваши руки дрожали, когда вы оттаскивали Петра. Интересно, от ярости или от страха? Митя не ответил, лишь сжал кулаки, чувствуя, как под ногтями впитываются засохшие капли чужой крови. – Ступайте, – резко оборвал паузу Алексей, кивнув в сторону двери. – Пусть приберут… это. Мертвецы пахнут не лучше, чем лживые оправдания. На пороге Митя замер, услышав за спиной. – И вот еще что, Дмитрий Тихонович… – окликнул его Алексей. – Зазеркалье не любит трусов. Но для вас я сделаю исключение. Позову, когда представится возможность. – Благодарю, – с трудом произнес Митя, покидая комнату. Дверь захлопнулась с тихим стуком, будто гробовая крышка. Митя не без труда отыскал свою комнату. Стащил через голову рубаху, ставшую бурой от грязи и чужой крови. Швырнул в угол сюртук и попытался отмыться. От того зла, что он причинил за эти несколько дней, от чувства вины, от самого себя. Ведь даже в смерти Петра выходила его вина. Смолчи он, не реши рассказать – так и ходил бы себе этот смуглый узкоглазый парень среди знакомых ему людей. Травил бы байки. И вот несколько слов приводят к тому,