— А я смотрела на академию. Алексей писал письма, но я не верила, пока не увидела своими глазами.

— Что именно?

— Он учился в Казанской академии три года, — в её голосе прозвучала горечь матери, наблюдавшей, как талант ребёнка растрачивается впустую. — Три года. Вырос на две ступени. Мы платили тысячу в год, нанимали репетиторов, покупали редкие ингредиенты для практик. Две ступени…

— А здесь? — я перевёл взгляд на сына.

Алексей, двадцатидвухлетний молодой человек с отцовскими серыми глазами, ответил сам:

— Полтора ранга за полгода. Без репетиторов. Без взяток экзаменаторам.

— Взяток? — переспросил я.

Морозов-старший криво усмехнулся:

— В Казани это называется «добровольные пожертвования в фонд развития академии». Тысяча рублей, и сын профессора магии внезапно оказывается в одной группе с вашим. Две, и ваш попадает на практику к лучшему наставнику. Три, и экзаменатор не замечает ошибок в теоретической части экзамена.

— А если не платить?

— Тогда твой сын три года учит теорию по учебникам столетней давности, — вставила Мария. — И выходит с дипломом, который годится только на стене дырки закрывать.

Алексей кивнул:

— Здесь учат по-другому. На первом занятии наставник спросил, убивал ли кто-нибудь из нас Бездушного. Трое подняли руки — все из Пограничья. Он сказал: 'Эти трое будут помогать остальным на полевых выходах. Потому что книжки не кусаются, а твари — ещё как.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Узнавал методы Дубинина.

— И как прошёл первый полевой выход?

— Я чуть не обделался, если честно, — Алексей сказал это без смущения, как констатацию факта. — Трухляк выскочил из кустов в трёх метрах. В Казани нам показывали картинки. Здесь я понял, почему от них покалывает пальцы за двадцать шагов и почему воздух становится таким, будто в грудь залили свинец.

— Я была против, — тихо добавила Мария. — Писала письма, требовала забрать его. А потом он приехал на каникулы и показал, что умеет. Не фокусы для гостиной — настоящую боевую магию. И я… — она запнулась. — Я поняла, что впервые за три года мой сын учится чему-то настоящему.

Алексей посмотрел на меня прямо:

— Я наконец-то почувствовал, что моя магия нужна. Не для того, чтобы охлаждать вино на приёмах, — для дела. Когда ты в лесу и сбоку кричат «щит!», ты судорожно ставишь этот чёртов щит, и человек жив… — он запнулся, подбирая слова. — В Казани мне было скучно. Здесь мне страшно. Но здесь я живу, а там — существовал.

Гидромант. Коршунов упоминал его в досье — талантливый, но в Казани его задвигали.

Я перевёл взгляд на двенадцатилетнюю Софью. Девочка сидела неподвижно, но глаза её жадно впитывали обстановку, скользя по карте на стене, по стопке документов на моём столе, по моему лицу. Любопытство, не страх. Хороший знак.