Я побарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Знаешь, что я заметил? — произнёс я после паузы. — Самые упорные противники реформ — не те, кто богат и знатен. Дети из богатых, но прогрессивных семей быстро адаптируются, потому что у них есть уверенность в себе и своём будущем. А вот дети из обедневших, но гордых родов — сопротивляются дольше всех.

Полина нахмурилась, обдумывая мои слова.

— Потому что титул — их единственный капитал, — медленно произнесла она, и я увидел, как понимание проступает в её глазах. — У них нет денег, нет связей, нет реальных достижений. Только происхождение. И если происхождение перестанет что-то значить…

— То они потеряют всё, — закончил я за неё. — Именно поэтому они цепляются за сословные привилегии с такой яростью. Это не высокомерие, это страх.

Гидромантка кивнула, делая пометку в своих бумагах. Потом подняла на меня взгляд:

— И что делать с теми, кто не адаптируется?

— Ничего, — ответил я просто. — Система сама их отсеет. Кто не хочет учиться — уйдёт. Кто хочет — останется. Нам нужны вторые, не первые. Мы не перевоспитываем упирающихся — мы отбираем тех, кто готов меняться.

Полина закрыла папку и помолчала, словно собираясь с духом.

— Есть ещё кое-что, — произнесла она наконец. — Личное.

Я выжидательно посмотрел на неё.

— Я хочу съездить к маме. В лечебницу.

Что-то в её голосе подсказало мне, что это не просто визит вежливости. Девушка нервно теребила край папки, избегая моего взгляда.

— Что случилось?

Девушка помедлила, потом заговорила:

— В Москве я случайно подслушала разговор двух служанок. Одна рассказывала про свою бывшую хозяйку — та была доброй женщиной, а потом словно подменили. Стала злой, жестокой, тиранила детей и мужа. Никто не понимал, что с ней. А когда она умерла, целители нашли что-то… какую-то болезнь, которую никто не догадался проверить. Оказалось, она всё это время была больна и сама не понимала, что с ней творится.

Я молча слушал, понимая, к чему она ведёт.

— Мама тоже изменилась, — продолжила Полина тихо. — Тоже стала другой. Все говорили: такова её истинная натура, просто раньше скрывала. А если нет? Если её тоже нужно было тщательно осмотреть, а никто не догадался? — она наконец подняла на меня глаза. — Я какая-никакая целительница. Может, смогу понять, что с ней не так.

Я видел, как много для неё значит эта надежда. Лидия Белозёрова причинила немало зла — мне, своей семье, Угрюму. Но она оставалась матерью Полины, и девушка имела право попытаться найти ответы.

— Поезжай, — сказал я. — Нужна помощь? Охрана, транспорт, допуски?