Но это — потом. Сначала — Мирон, затем — Терехов.

* * *

Экран когитатора мерцал в полумраке кабинета, отбрасывая голубоватые блики на лицо человека в кресле. За панорамным окном раскинулся ночной город — россыпь огней, пронзающих темноту, артерии дорог, по которым даже в этот час ползли светлячки автомобилей. Он не смотрел на город, всё его внимание было приковано к экрану.

Запись нашли его аналитики, прочёсывая Эфирнет по запросу, который он отправил некоторое время назад. Кто-то из зевак в толпе снял казнь на магофон и выложил в сеть — то ли ради хвастовства, то ли просто по глупости. Качество оставляло желать лучшего: дрожащая картинка, искажённый звук, головы соседей, то и дело загораживающие обзор. Но главное было видно отчётливо — лицо приговорённого и момент, когда он заговорил.

Запись шла без звука — он уже прослушал её достаточно раз, чтобы выучить каждое слово наизусть. Сейчас его интересовало другое: лицо, глаза, язык тела.

На экране человек в белоснежной рубахе стоял на эшафоте с верёвкой на шее. Толпа внизу, стражники в форме, распорядитель казни с побагровевшим от гнева лицом. Обычная картина публичной расправы — если бы не выражение на лице смертника. Никакого страха, никакой мольбы, никакой покорности судьбе. Только холодное презрение и царственная невозмутимость, словно это не его сейчас собирались повесить, а он снисходительно наблюдал за копошением насекомых у своих ног.

Человек в кресле коснулся сенсорной панели, и изображение замерло. Губы приговорённого застыли на полуслове. Он знал, какие именно слова прозвучат в следующую секунду — слышал их уже десятки раз, и каждый раз что-то внутри него сжималось в тугой узел.

Перемотка назад. Воспроизведение.

«Я не знаю, в чём именно обвиняется тот, чьё лицо вы видите…»

Голос звучал хрипло, но с каждым словом обретал привычную твёрдость, словно говорящий вспоминал что-то давно забытое и одновременно родное.

«Однако я отвергаю и ваши обвинения, и ваше право судить меня. Ибо никто из смертных не властен вершить суд над венценосной особой…»

Пауза.

«Хродрик Неумолимый отвечает лишь перед Всеотцом!»

Человек в кресле остановил запись. На экране застыло лицо приговорённого — того самого Прохора Платонова, который полгода спустя станет маркграфом Угрюмским, а ещё через четыре месяца — князем Владимирским. Лицо человека, объявившего себя именем, которое не звучало в этом мире уже тысячу лет.

Он откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. На столе перед ним лежали документы — аккуратные стопки папок, каждая с грифом высшей секретности. Досье на князя Терехова, пухлое от отчётов и фотографий. Материалы о терактах во Владимире — взрыв в академии, предотвращённое покушение на Боярскую думу, похищение сына Голицына. Карта Муромского княжества с пометками красным маркером — расположение войск, укрепления, возможные маршруты наступления.