Игнатий сделал слабый шаг вперёд и осел на пол.
— Отец, — я склонился над стариком.
Игнатий открыл воспалённые глаза, в которых мелькнуло узнавание.
— Прошка… — прошептал он пересохшими губами. — Как?.. Откуда?..
Ключи от наручников нашлись у этого же охранника. Можно было и перерубить стальные браслеты, но не хотелось навредить старику.
— Держись, — подхватил его, ощутив, насколько лёгким стало тело. — Мы уходим.
Сверху донёсся громкий голос:
— Боярин, скрутили его.
Держа Игнатия на руках, я поднялся наверх.
В торговом зале на коленях стоял человек в дорогом костюме, в ужасе взиравший на двух охотников. Высокий, худощавый мужчина с аккуратно постриженной бородкой — типичный представитель купеческой элиты.
— Кто… что вы делаете в моей лавке⁈ — пролепетал мужчина, выставляя перед собой дрожащие руки.
— Артемий Степанович, полагаю? — я осторожно опустил Игнатия на стул.
— Да, это я, — он нервно переводил взгляд с меня на тела охранников. — Что здесь происходит? Это ограбление?
— Нет, — я шагнул к нему. — Это спасение. Вот этого человека, которого вы пытали по приказу графини Белозёровой.
— Его не пытали! — попробовал возразить оппонент.
— В его возрасте сидеть в подвале в наручниках с воспалением лёгких — самая настоящая пытка.
Лицо управляющего скривилось.
— Я лишь выполнял приказы, — торопливо заговорил он. — Не моя вина, что графиня…
— Умолкни, — оборвал я его. — Говорить я буду не с тобой. Номер графини.
Игнатий закашлялся, привлекая моё внимание. Его состояние ухудшалось на глазах — он нуждался в срочной медицинской помощи, но я знал, что уйти просто так нам не дадут. Уже наверняка кто-то вызвал полицию, услышав выстрелы.
— Да, конечно…
Набрав продиктованный номер на магофоне, я дождался, пока на том конце снимут трубку и произнёс:
— Надеюсь, разбудил. Это Платонов. Нам стоит побеседовать.
Глава 18
В магофоне повисла тяжёлая пауза. Я слышал, как на том конце Белозёрова резко втянула воздух. Игнатий снова закашлялся, и я положил руку на его плечо, одновременно кивнув Федоту, чтобы тот принёс воды.
— Вы… — ледяной женский голос, наконец, прорезал тишину. — Как выпосмели …
Каждое слово обжигало подобно струе жидкого азота. В её обращении не было ни капли уважения или вежливости. Ни намёка на мягкость или дипломатичность, которые так часто использовала аристократия в разговорах. Нет. Это был ледяной панцирь, которым собеседница отгородилась от меня, держа на расстоянии. Непроницаемая стена, возведённая из презрения, гнева и оскорблённой гордости.
Я почти физически ощущал исходящий от неё холод, проникающий даже сквозь динамик магофона. То, как она выделила слово «посмели», давало понять, что в её системе ценностей я занимал место где-то между грязью на подошвах её туфель и назойливым насекомым, осмелившимся потревожить её царственный покой.