Воинская связь подтверждала мою оценку. Нити, тянувшиеся к детройтскому гарнизону, за последние сутки уплотнились. Люди привыкали к моему командованию, принимали его, и с каждым таким шагом доверия прибавлялась ещё одна нить к массивному полотну. Сама Хранительница ощущалась иначе: не как подчинённая и не как конкурентка, а как союзница, тянущая свой конец каната с той же упрямой решимостью, с какой я тянул свой.

Впрочем, не всё шло гладко. Было бы странно, если бы в условиях осады Абсолютом, хоть что-то в работе целого города можно было бы описать словом «гладко».

Характер нового удара я предвидел, однако скорость, с которой он обрушился на нас, всё равно застала врасплох.

Первыми заметили повара: полевая кухня на западном участке доложила в штаб около четырёх часов пополудни, что мясо, доставленное утром с центрального склада, стало несъедобным. Серовато-зелёный налёт покрыл куски говядины, от которых исходил тяжёлый сладковатый запах. Повар, отслуживший в гарнизоне двенадцать лет, клялся, что утром он лично проверял его, достав прямиком из морозилки.

Через полчаса аналогичные доклады пришли с четырёх других кухонь. Ещё через час интендант центрального продовольственного склада прибежал в штаб с вытаращенными, как у рака на бретельках, глазами и сообщил, что хлеб на стеллажах покрывается чёрной плесенью прямо у него на глазах. Я спустился лично. Запах ударил в нос ещё на лестнице: густая волна гнили, от которой перехватывало горло. Внутри склада картина выглядела так, словно продукты пролежали здесь не пять дней, а пять месяцев. Мясные туши в холодильных камерах позеленели и раздулись, несмотря на минусовую температуру. Буханки хлеба, испечённые сегодняшним утром, были покрыты плотным ковром чёрной плесени с белёсыми нитями мицелия. Овощи на полках вяли на глазах: листья салата скручивались и чернели, словно их облили кислотой, а картофель превращался в мокрую кашицу, растекавшуюся по ящикам. Вода в открытых резервуарах помутнела и приобрела тот же сладковатый запах разложения, который я учуял на лестнице.

Мадам Ишикава прислала гонца с собственными новостями: три четверти травяных настоев, привезённых из Сан-Франциско, утратили лечебные свойства. Медицинские реагенты, хранившиеся в стеклянных флаконах с притёртыми крышками, разлагались, словно крышки и стекло не имели значения.

Некроэнергетическая аура разложения, испускаемая Абсолютом, наконец добралась до города, и я почти удивился, что это не произошло раньше.

Я знал, что Хлад рано или поздно ударит по снабжению, вопрос был только когда. Под Угрюмом Кощей делал то же самое: его аура медленно отравляла всё живое вокруг, заставляя пищу тухнуть, воду мутнеть, раны гноиться, а настроение падать. Только Кощей был третьей трансформацией, а Хлад — четвёртой, и разница между ними ощущалась как разница между течью в лодке и отвалившимся к хренам днищем. Под Угрюмом продукты портились за дни. Здесь — за часы. Под Угрюмом мы нашли решение: подземные хранилища с тройным рунным контуром, барьерные руны блокировали некроэнергию, очищающие уничтожали следы порчи, стазисные замедляли время внутри. Геоманты и лучшие рунные мастера строили их загодя, в спокойной обстановке, имея запас Эссенции и времени, ведь мы ждали Гон. В Детройте не было ни того, ни другого, поскольку чёртов Хлад обрушился как… снег на голову.