Я активировалИмператорскую волю , вложив в неё не давящий приказ, от которого подгибаются колени, а толчок в спину, второе дыхание, жар в груди, от которого расправляются плечи и сжимаются кулаки. Волна энергии ушла в микрофон вместе с голосом, разлилась по кабелям и хлынула из рупоров над городом, и я отдал ей всё, что мог: решимость и несгибаемую волю человека, который видел битвы страшнее этой и выжил.

— Мне всё равно, где вы находитесь, — продолжил я. — На стенах, на фабриках, в госпитале, в подвале, где вы укрыли своих детей. Если вы стоите на ногах, вы мои бойцы! Если в ваших сердцах горит пламя, вы мои воины! Каждый из вас! Я беру ответственность за этот город на себя. Ни один участок обороны не останется без помощи. За это я отвечаю головой.

Я перевёл дыхание и заговорил снова.

— Подкрепления пробьются к нам. И когда они появятся, знаете, что они увидят? Горы уничтоженных тварей под этими стенами и людей, которые их удержали! Ваши предки построили этот город, а их правнуки не сдадут его ни одной безмозглой твари! Мы спасём Детройт! Потому что все вы будете биться так, что ваши имена услышат в Вальгалле. И я буду биться вместе с вами. Я князь Платонов, и я никуда не ухожу! Вы со мной⁈

Я отступил от микрофона.

Диспетчер повернул рубильник в обратное положение, и рупоры смолкли. Мари-Луиз обернулась ко мне. На её скулах горел румянец, а тёмные глаза блестели.

— Что ж, это было зажигательно, — признала она.

Секунды три стояла тишина, а потом откуда-то снаружи, из-за стен ратуши, донёсся ритмичный глухой стук каблуков по камню. Стук нарастал, подхватываемый всё новыми голосами и ногами. Этому салюту не учили ни в одной академии. Он рождался сам, когда людям нечего было сказать, а молчать они не могли. Западный сектор подхватил ритм, за ним восточный, а потом литейные дворы, где рабочие били молотами по наковальням в такт, вплетая металлический лязг в стук каблуков. В госпитале раненые, кто мог, стучали кулаками по койкам.

Я стоял в диспетчерской, закрыв глаза, иВоинская связь вспыхнула разом, сектор за сектором, волной, прокатившейся по всему городу. Тысячи тонких нитей, каждая по отдельности едва различимая, натянулись и сплелись в ткань. Она была не такой отчётливой, как связь с гвардейцами, размытой и неровной, местами рваной. Я по-прежнему не мог различить отдельных людей, не мог считать мысли и не видел глазами чужих солдат, зато ощущал город целиком.

Двести пятьдесят тысяч человек признали меня своим командиром, потому что я дал им то, чего у них не было четверо суток: уверенность, что кто-то знает, что делает.