Следующие минут пять она засыпа́ла меня расспросами: происхождение материала, век ковки, смысл скандинавских рун на гарде, отклик стали на металломантию и правда ли, что Ледяное серебро замедляет регенерацию у Бездушных. Вопросы сыпались очередями, перемежаясь широкими взмахами рук, от которых над столешницей потрескивали синеватые искры. Я отвечал коротко. После каждого ответа электромантка кивала с таким пылом, что чай в её кружке плескал через край.

— Надпись на перекрестье, — я тронул пальцем врезанные в металл знаки. — Младший футарк. «Fyr vetr smiðaðr. Yfir vetr lifi ek». В переводе: «До зимы выкован. Я переживу её».

Сигурд, Торвальд, Бьёрн и Гуннар разом вскинули головы. Четверо северян из разных земель и разных традиций опознали мёртвый язык своих предков, на котором ни один из них давно не говорил. Сигурд коротко склонил голову. Торвальд, одноглазый норвежец, чей голос напоминал грохот бочек по палубе, беззвучно шевельнул губами, примеряя слова к языку.

— Скандинавский обычай одушевлять оружие, — Токугава запрокинула голову и расцвела улыбкой. — Клинок изъясняется от первого лица. Красиво.

Она не улавливала и десятой доли того, что таилось за этими словами.

«Зима» применительно к клинку по имени Фимбулвинтер вмещала слишком многое, чтобы разъяснять за ужином. Кровавая зима, которая забрала мою мать Сольвейг, когда я был мальчишкой, и убила Ингрид, дочь хэрсира Эрика, чья смерть разбила сердце моему брату Трувору. И «великанская зима» из мифологии нашего народа, апокалиптическая трёхлетняя стужа, предвестник Рагнарока. И сами Бездушные, олицетворявшие нескончаемую стужу, которая перемалывает всё дышащее. Слова «до зимы выкован» означали, что клинок и всё, что за ним стои́т, появились раньше катастрофы. А «я переживу её» звучало не мольбой и не упованием, а сухой данностью. Невозмутимой убеждённостью кузнеца, моего отца, заложившего в сплав замысел, рассчитанный на десятки поколений вперёд. Кровяной замо́к служил тому порукой: отец задумал оружие, которое переживёт и самого мастера, и стужу, переходя от потомка к потомку, пока зима не закончится.

Для меня, разбирающего эту резьбу спустя тысячелетие, за знаками таился ещё один слой. Клинок и впрямь пережил зиму. Выстоял после гибели отца, после моей собственной смерти, после крушения империи и столетий забытья в тайнике под руинами Новгорода. И вот он вернулся в руки наследника. Надпись оказалась правдой.

Когда я вынырнул из размышлений, меня обжёг чужой взгляд. Стефан Пожарский из своего угла у окна уставился на меня: не мельком, а в упор, тяжело и неотрывно, будто силился рассмотреть нечто за матовым, затянутым изморозью стеклом. Кружка с чаем застыла у его губ. Пожарский за сегодня уже не несколько раз порывался мне что-то сказать: открывал рот, замирал и отводил глаза. Это начинало утомлять.